<?xml version="1.0" encoding="windows-1251"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0">
  <description xmlns="">
    <title-info>
      <genre></genre>
      <author>
        <first-name></first-name>
        <last-name></last-name>
      </author>
      <book-title></book-title>
      <annotation>
        <p></p>
      </annotation>
      <date></date>
      <lang>en</lang>
      <src-lang>en</src-lang>
    </title-info>
    <document-info>
      <author>
        <nickname>Quick online converter</nickname>
        <email>convertfileonline@gmail.com</email>
      </author>
      <program-used>convertfileonline.com</program-used>
      <date value="2013-05-16">16.05.2013</date>
      <src-ocr>Unknown</src-ocr>
      <id></id>
      <version>1.0</version>
    </document-info>
    <publish-info>
      <book-name>Unknown</book-name>
    </publish-info>
  </description>
  <body xmlns="">
    <title>
      <p></p>
    </title>
    <section>
      <title>
        <p></p>
      </title>
      <p>Федор Иванович Тютчев</p>
      <p></p>
      <p>Полное собрание сочинений и писем в шести томах</p>
      <p>Том 5. Письма 1850-1859</p>
      <p></p>
      <p></p>
      <p>M. П. ПОГОДИНУ</p>
      <p>Петербург. Март 1850.</p>
      <p>В числе сообщенных вам пьес была одна с пропуском четырех стихов. Вот вам она сполна.</p>
      <p>Вы меня балуете вашими одобрениями и могли бы опять пристрастить к виршам, но какой может быть прок в гальванизированной лире?</p>
      <p>Весь ваш преданный Ф. Тютчев</p>
      <p></p>
      <p>К. ПФЕФФЕЛЮ</p>
      <p>Петербург. 1 2/24 ноября 1850.</p>
      <p>Здесь сейчас успокоились относительно германских дел. Прусский посланник г-н Рохов от лица своего монарха привез государю самые миролюбивые заверения. Уже возвращение г-на Рохова в Петербург является залогом подобного отношения прусского короля, ибо этот министр, с тех пор, как он здесь, на словах и на деле придерживался совершенно иной политики, чем та, которую он официально представлял, и король был об этом осведомлен настолько хорошо, что еще совсем недавно написал ему вполне конфиденциальное и благосклонное письмо о том, что он ничего не имеет против этого инакомыслия, что единственное несогласие в их взглядах, которое королю прусскому было неприятно, заключалось в том, что г. Рохов не разделял по отношению к великому Радовицу того высокого мнения, которое король имел о нем. И августейший корреспондент присовокупил доподлинно, что Радовиц - непризнанный великий человек, точно так же, как был Христофор Колумб до открытия Америки. Я не знаю, верит ли в настоящее время прусский король так же твердо в назначение Радовица открыть отыскиваемый им новый мир, но достоверно, что выражения, в которых он поручал Рохову быть выразителем его мнений перед государем, свидетельствует о самом миролюбивом и дружеском его расположении. Он даже дошел до того, что велел передать государю, что хотя он и вознамерился отстаивать решительно честь прусского имени против всяких нападок, с чьей бы стороны они ни были, тем не менее, в случае, если бы его миролюбивые намерения не привели ни к чему, он готов отречься от престола в тот самый день, когда увидит, что император Николай станет в число его врагов. В настоящее время общее мнение в Петербурге склоняется к тому, что междоусобная война в Германии на этот раз будет предотвращена, и поскольку подобного результата живейшим образом желает наш кабинет, то все охотно отдаются этому чувству временной безопасности, вовсе не задумываясь о невзгодах, которые готовит будущее. Что до меня, то мне сдается, что эти невзгоды неотвратимы. Мне кажется, что в данном случае соглашение серьезное и искреннее является невозможным, тогда как то, что внутренняя борьба окончится рано или поздно междоусобной войной, представляется мне сущностью настоящего положения в Германии. Тридцать три года мира, которыми Германия наслаждалась с 1815 г., содействовали в глазах всех созданию обманчивого представления относительно реальности этого положения; об этих тридцати трех годах можно сказать, что они были счастливой случайностью в исторической жизни Германии. Не трактат 1815 г. а дух, который господствовал в эту эпоху и который охватил более или менее все кабинеты, явился истинной формулой заклинания, с помощью коей добрый гений Германии мог в течение трети века тормозить разрушительное действие болезни, которая ее точит. В настоящее время формула 1815 г. исчерпана, солидарность принципов, которая существовала у трех кабинетов Священного союза, не существует более. Революционный дух поразил на смерть эту солидарность, которая одна только была достаточно сильна, чтобы господствовать над противоречивостью интересов.</p>
      <p>Россия, конечно, не перестала проявлять благосклонность к Германии, но ее образ действий в отношении Германки уже не тот, каким был. А между тем прежние отношения России с двумя великими немецкими державами венчали свод всей системы 1815 г. Это и был третий член, который примирял антагонизм двух других членов-соперников. В настоящее время, чт? бы ни стали делать и на чт? бы ни надеялись, антагонизм освободился решительно из-под власти этого примирительного влияния, и ничто отныне не в состоянии помешать ему закончить свою работу. Пруссия, по роковому предопределению своей исторической судьбы, обречена испробовать невозможное, то есть пытаться поглотить Германию, даже сознавая, что день ото дня сама она погибает и перестает существовать. Со своей стороны, Австрия столь же непреложно обречена на то, чтобы препятствовать во что бы та ни стало этому развитию Пруссии, и то усилие, которое она делает в данное время, чтобы принудить эту державу войти в свою клетку, задерживая, быть может, взрыв, сделает борьбу еще сильнее и ожесточеннее. Неизлечимый антагонизм, резделяющий эти державы, накопил достаточно обоюдных обид, чтобы вызвать вспышку - не тогда, когда эти державы подкапывались друг под друга - одна в Эрфурте, другая во Франкфурте - скорее это случится в тот день, когда они встретятся на легальной почве, чтобы, так сказать, работать на общее дело.</p>
      <p>Единство Германии, - может быть, химера, но это одна из тех химер, которые пожирают действительность; одно еще могло бы спасти Германию - это война с чужеземцем, вызванная, разумеется, нападением извне. Но эта надежда на спасение еще менее реальна, чем все прочие, так как Франция в том положении, в каком она находится теперь и в которое она погружается все более и более, не может и думать о нападения на кого бы то ни было; что же касается России, то далекая от того, чтобы напасть на Германию, она полна решимости не допустить, чтобы какая-нибудь иностранная держава на нее напала.</p>
      <p>Относительно варшавских переговоров достоверно только следующее: в вопросах чисто немецких, как то о Гессене и других, государь не являлся третейским судьей; лишь в вопросе о Дании он принял более деятельное участие в обсуждении, и только по этому пункту было указано прусскому кабинету на возможность войны.</p>
      <p>Окидывая взором всю совокупность положения, нельзя не поражаться тому факту, который, подобно историческому закону, господствует над всем, - постепенному дроблению всех элементов этих различных обществ вследствие неизлечимого антагонизма, который имеется в каждом из них. Таковы в Германии Австрия и Пруссия - два эти имени являются синонимами, с одной стороны, борьбы за объединение и за местную автономию, а с другой стороны - борьбы двух рас: славянской, для которой Австрия есть подставное имя, и немецкой, - борьбы, которая не может ничем разрешиться, ибо с Австрией неосуществимо германское единство, а без Австрии Германия перестает быть реальностью.</p>
      <p>Во Франции, где все выглядит более явным, не будучи при этом менее запутанным, - налицо война социализма с обществом и революции с властью.</p>
      <p>В Италии - вечная война итальянца против варвара, осложненная войной не на жизнь, а на смерть, которую римский католицизм, влачащий за собой обузу светской власти папы, принужден вести с революцией, вооружившейся против него всеми требованиями и всеми иллюзиями национального чувства.</p>
      <p>Наконец в Англии, где католицизм, как мы недавно могли убедиться, возник внезапно, подобно тому, как Рона выходит на поверхность из своего подземного русла, где это почти официальное воскрешение католицизма, несмотря на все крики злобы, вызванные им, лишь ускорит разложение, подтачивающее англиканскую доктрину, не будучи в состоянии выставить что-нибудь определенное я вообще приемлемое, вместо того разрушения, которое оно произведет, - это ведь тоже антагонизм. Ибо если меры, принятые папой по отношению к Англии, являются только безрассудством, то, с другой стороны, - не следует заблуждаться на этот счет - реакция, вызванная этими мерами, является</p>
      <p>отнюдь не искусственной демонстрацией. Если, с одной стороны, все, что есть консервативного в Англии, устремлено неудержимо обратно к Риму, то, с другой стороны, все историческое прошлое Англии - как бы пропасть, выкопанная между ею и папой, пропасть, которую не в состоянии засыпать никакая революция: ни нравственная, ни религиозная.</p>
      <p></p>
      <p>П. А. ВЯЗЕМСКОМУ</p>
      <p>Петербург. Начало января 1851.</p>
      <p>Хорошенько сообразив все, я полагаю, что лучше будет в стихе: &amp;quot;И нет конца твоим стрелам&amp;quot; - поставить так: &amp;quot;И счету нет твоим стрелам&amp;quot;, по той причине, что конец стрел может, пожалуй, означать острие стрел, и в таком случае фраза оказалась бы несколько двусмысленной.</p>
      <p>Если в последней строфе вас смущает повторение слов душа и духовный, нельзя ли сказать так:</p>
      <p></p>
      <p>В себе отвел ты уголок</p>
      <p>Для жизни, чувствами обильной,</p>
      <p>И вся проникнута она (т. е. жизнь)</p>
      <p>Святым огнем духовной силы.</p>
      <p>Весь ваш Ф. Т.</p>
      <p>Или еще так:</p>
      <p></p>
      <p>В себе отвел ты уголок</p>
      <p>Для жизни, чувствами обильной,</p>
      <p>И жизнь твоя была полна</p>
      <p>Духовной светлости и силы</p>
      <p>и т. д.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Москва. Пятница. 29 июня 1851</p>
      <p>Наконец-то, три дня тому назад, я смог успокоиться, увидев, как ваш длиннолицый и белобрысый посланник входит в дом Сушковых, а на другой день я получил твое первое письмо из Овстуга... Теперь, если бы мне было обещано чудо, всего одно только чудо в мое распоряжение, - я воспользовался бы им, чтобы в одно прекрасное утро проснуться в той комнате, которую ты так любезно приготовила мне рядом со своею, и, пробудясь, увидеть зелень сада, а в глубине его - маленькую церковку. Ибо с тех пор, как я знаю, что ты там, эта противная местность стала казаться мне почти что красивой и облеклась в моем воображении в особые тона, свойственные отсутствующим предметам, столь хорошо мне знакомые и так часто мучившие и дразнившие меня в жизни...</p>
      <p>Но что тем не менее вполне реально в моих впечатлениях - так это пустота, созданная твоим отсутствием. Порою я чувствую себя совсем стариком и возмущаюсь, что так мало могу довольствоваться самим собою. Ах, каким жалким созданием становишься, когда сознаешь себя во власти того, что не является твоим собственным, личным я... В конце концов, нельзя сказать, чтобы я очень скучал и чтобы мне очень не нравилось здесь. - Перечислю тебе мои развлечения: прежде всего у меня есть Блудовы, которые уже два дня как поселились в Парке. Послезавтра я поеду к ним пить чай, вместе с Сен-При, отцом и сыном. Мне очень любопытно познакомиться с сим последним, который бесспорно является одним из умнейших людей нашего времени. Вчера вечером я был у одной молодой и красивой вдовы, госпожи Небольсиной, о которой ты слышала, - очень белокурой, тоненькой и весьма развязной. Сегодня вечером для разнообразия съездим в гости к митрополиту, а утром съезжу поздравить друга моего Чаадаева - он Петр и, следственно, сегодня именинник. Он очень уговаривал меня приехать, выражая свое желание меня видеть с оттенком благожелательной небрежности и говоря мне, что я могу быть почти уверенным, что несмотря на такое время года встречу у него в это утро много народу. В будущее воскресенье в Парке будет большая иллюминация. На другой день, в понедельник, - большой праздник в имении князя Сергея Голицына, дяди Михаила Голицына, которого я намереваюсь по этому случаю посетить... Как видишь, у меня - строго говоря - нет недостатка в развлечениях, и нужно быть столь нелепо созданным, как я, чтобы не уметь, - даже теперь, когда я знаю, что ты доехала, - обуздать хотя бы на некоторое время свое постоянное беспокойство.</p>
      <p>Что до моего здоровья, то оно после последних пиявок улучшилось. Сон по-прежнему хорош, а аппетит хорош иногда. Кстати, о здоровье - я узнал от Блудовых, что после нашего отъезда Вяземский был сильно болен. Оказывается, с ним случился один из тех приступов сильного мозгового возбуждения, которые заставляют его опасаться за рассудок. Он пробыл в этом состоянии трое суток, и жена поспешила увезти его в Лесной, надеясь, что ему поможет перемена воздуха и места. У вас-то уж, конечно, недостатка в хорошем воздухе нет... и в этом, думается мне, и заключается главная прелесть тех мест. Яковлев, по-моему, идет уже на втором месте. Теперь, когда я успокоился на твой счет, мне хотелось бы, чтобы ты передала от меня привет дочерям и сказала им, чтобы они мне написали. Кланяйся от меня также Николаю. Право, невероятно, что есть люди, которые могут видеть тебя в любой час дня, и что я - не в их числе...</p>
      <p>P. S. Вот новость, заслуживающая моих усилий и чести быть в постскриптуме. Тут только что получено известие, что похититель прекрасной госпожи Жадимировской - князь С. Трубецкой наконец пойман вместе с хорошенькой беглянкой в одном из портов Кавказского побережья, в тот самый момент, когда они готовы были отплыть в Константинополь. Эту новость, между прочим, сообщает своей жене Соллогуб. Он добавляет, что они целую неделю прожили в Тифлисе и никто ничего не заподозрил, и что задержали их только потому, что за полчаса до отъезда этот нелепый человек не смог устоять против искушения сыграть партию в биллиард в местной кофейне, где его, по-видимому, опознали и разоблачили. Бедная молодая женщина была немедленно под надежной стражей отправлена в Петербург, а что до него, то ему, вероятно, придется спеть самому себе оперную арию, которую охотно певали в былое время: &amp;quot;Ах, как сладко быть солдатом&amp;quot;. Вот славная история!... Вчера еще молодая вдова, о которой я тебе писал, говорила мне по поводу этого приключения, что она в конце концов не находит, чтоб это бедное создание заслуживало бы такой уж сильной жалости, что все невзгоды, которые она переживает в настоящее время, пойдут ей на пользу в ее будущих романах и придадут им совершенно особую силу. Весьма возможно.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Москва. Понедельник. 9 июля 1851.</p>
      <p>Милая моя кисанька, ты никогда не узнаешь - и слава богу - тех мук, которые ты причинила мне, лишив меня своего присутствия. Это хуже, чем отнять у больного постель, на которой он лежит. Ибо больной, в конце концов, может полежать и на жестком, не сходя с ума. А что до меня, то мне кажется, что разум мой держится в значительной степени твоим присутствием. - Как понятен мне царь Саул и его потребность в Давидовой музыке. Так в настоящую минуту, например, я вразумляю себя, что, раз я могу съездить в Овстуг всего лишь недели на две - безумие ехать туда, принимая во внимание как мое здоровье, так и расходы. И все же мысль о том, что именно я, по собственной своей воле и вполне обдуманно, откладываю на несколько недель минуту нашего свиданья мысль эта кажется мне чудовищной, а подобное решение до такой степени противоречащим непреодолимому влечению сердца, тому святому гласу, который почитаю я небесным велением, - что мнится мне, имей я несчастье ослушаться его в силу какого-либо малодушного расчета, основанного на личных ли интересах или на бережливости, - я навлеку на себя заслуженную кару, которую в минуту дурного настроения я чувствую нависшей надо мною... Все это, скажешь ты, не иначе как недуг; я и сам знаю это, но кто сможет отрицать, что особенностью этого недуга является обострение в человеке способности предчувствовать будущее. Тщетно я стараюсь успокоить себя всевозможными ходячими истинами, разумность которых вполне очевидна. Ничто не успокоит смертной тоски, что охватывает меня, едва я перестаю тебя видеть. И все же я прекрасно знаю, что поддайся я этому голосу ради краткого облегчения - я лишь усугублю непреодолимую власть болезни...</p>
      <p>Твое сообщение о предстоящем отъезде брата еще увеличило мою нерешительность... Право же, я чувствую себя весьма жалким существом. Только ты одна и способна знать меня вдоль и поперек - как ты и знаешь - и не питать ко мне чувства полнейшего презрения.</p>
      <p>Только что был у меня доктор; он решительно отговаривает меня от путешествия в почтовой карете. А как же быть иначе? - Милая моя кисанька, умоляю тебя всеми силами души ничуть не тревожиться на мой счет, хоть я и понимаю отлично, что все только что сказанное мною неизбежно должно огорчить тебя. Я болен не больше и не меньше обычного, и само настроение мое, - если оставить в стороне ухудшение, вызванное разлукой, - меняется в зависимости от физического самочувствия в каждый данный момент. Истинное мое здоровье - это твое здоровье, и лишь бы ты отвечала мне за свое - я отвечаю за все остальное. Я жду от тебя вестей еще нынче, но ввиду отправки почты не смогу ответить тебе ранее, нежели в будущую пятницу. Ах, береги себя, милая моя кисанька, береги себя.. и я смогу еще надеяться на несколько радостных мгновений в жизни.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Москва. Пятница. 13 июля 1851.</p>
      <p>Милая моя кисанька, хочу воспользоваться одной из своих добрых минут, - минут просветления, для того, чтобы написать тебе спокойное и рассудительное письмо, такое письмо, которое ты могла бы прочесть перед моим дагерротипом, не обращая к нему упреков. Позавчера, в среду, я получил письмо от 4-го, написанное в комнате с видом в сад и на маленькую церковь, той самой комнате, которую ты предназначала мне, Но не смею слишком останавливать свои мысли на всем этом из страха разбудить дремлющее чудовище... Ведь у меня нет больше твоего всемогущего присутствия, чтобы его успокоить. Да, без тебя мне многого стоит защищаться от него. В твоем письме разлит тихий покой, некая безмятежность, которая благотворно на меня подействовала. Я почувствовал себя живущим в твоих мечтаниях жизнью призрака. Этот вид существования не противен мне. После всех моих беснований это так успокаивает меня. Ах, милая моя кисанька, прости мне все те язвительные и глупые упреки, которыми я тебя осыпал, нарушив свойственную тебе тихую безмятежность, столь милую для меня, хоть я сам и делаю все от меня зависящее, чтобы помешать тебе ею наслаждаться. Итак, как раз в то время, как ты мирно читала покойного господина Карамзина, я, безумец, своим письмом заронил</p>
      <p>тревогу в твои мысли. Извещение о моем приезде; следующей почтой - отмена. Крики, причитания, безумствования. Ну согласись, милая моя кисанька, что порой я бываю поистине отвратителен. Но ты меня любишь, прощаешь меня и жалеешь. И к тому же, ты не можешь скрыть от самой себя в такие минуты, что и на тебе лежит доля ответственности за мои сумасбродства. Ведь ты же знаешь, что когда ты тут, я никогда не кричу так громко...</p>
      <p>Поговорим, если хочешь, о моем здоровье. По совету врача я принял несколько холодных ванн в заведении на Тверской; затем он порекомендовал мне носить холодные компрессы на животе, что я и собираюсь делать. Но весь этот режим не сделает для моих нервов того, что сделает четверть часа твоего присутствия. Так что за все эти дни я перенес ужаснейшую борьбу, какую только можно себе представить - я держался изо всех сил, чтобы не поддаться искушению поехать к тебе. Но эта выходка - так как это было бы именно выходкой - расстроила бы все мои планы. А планы мои таковы: я хочу вернуться сюда в конце августа, к тому времени года, когда приезжает двор, после чего я либо поеду за тобой в Овстуг, либо буду ждать тебя здесь. Но для осуществления этого плана мне необходимо показаться в Петербурге, и притом как можно раньше, чтобы дать возможность Жервэ согласовать свои намерения с моими и для того также, чтобы не потерять жалования, причитающегося мне за два месяца, июль и август. Итак, я собираюсь возвратиться в Петербург. Словно я во второй раз расстаюсь с тобой. Ах, и глупец же я! Мое решение опять меня страшит. Но ты обещалась мне жить и быть здоровой... Поскольку врач категорически запретил мне путешествовать в почтовой карете, я, благодаря Сушковым, купил по случаю за скромную цену 75 рублей серебром маленькую коляску, достаточную для нас двоих, меня и Щуки. Меня уверяют, что это сущая находка. Коли так, пусть это будет находка; она и в Петербурге нам сможет очень пригодиться. Надеюсь, что благодаря обычным для этого времени года передвижениям мне удастся без большого труда поделить этот месяц между Петербургом и его окрестностями. Антуанетта Блудова, которая шлет тебе сердечные приветствия, недавно получила письмо от m-lle Козловой, полное подробностей об Островах, Павловске и Петергофе и о всех тамошних обществах, - все это обильно перемешано с воспоминаниями, намеками и воззваниями по моему адресу. Увы, увы, почему тщеславие не в силах утешить меня в горести твоего отсутствия! Намедни я получил самое кокетливо-любезное письмо от графини Ростопчиной, которая зовет меня к себе в гости в деревню, прибегая к разным малоубедительным доводам... Как будто такое tete-a-tete6 возможно хотя бы на 24 часа... Что же касается Москвы, я, кажется, исчерпал все возможности, которые она сейчас представляет. Два раза я был в театре Парка, два раза у митрополита, кроме того величайшим спасением были для меня Блудовы и Сен-При... Бедный Блудов, страдающий той же болезнью, что и я, производит на меня впечатление человека, скучающего донельзя; когда я ему вчера объявил о своем отъезде, он издал такой горестный вопль, что у меня сердце сжалось. И он, и его дочь находятся в постоянной переписке с петербургским светом, но в последних полученных ими письмах о Вяземских, которые сейчас в Ревеле, нет и речи; это не помешало тому, чтобы здесь ходили самые московские слухи о бедном князе.</p>
      <p>Ах, милая моя кисанька, отчего я не могу говорить с тобой, вместо того, чтобы писать, в особенности сегодня, когда я чувствую, что пишу как кухарка, и притом кухарка, наименее искушенная в литературе... Ну, а как же с отъездом моего брата за границу? Он глупо поступит, если откажется от поездки несмотря даже на повышение стоимости паспорта. Что касается детей, то нечего и думать о том, чтобы оставить их в деревне после августа. Было бы даже неделикатным просить о чем-нибудь большем. Тотчас по приезде в Петербург заеду к Леонтьевой, чтобы договориться с ней по этому вопросу. А как только дети уедут, надеюсь, что и ты не замедлишь последовать за ними... Прошу тебя, милая моя кисанька, пиши мне возможно обстоятельнее. Еще раз повторяю, что нет человека умнее тебя... И вот мне приходится вспоминать об этом, как о предании. - Существуешь ли ты еще в действительности?..</p>
      <p></p>
      <p>П. Я. ЧААДАЕВУ</p>
      <p>Москва. 14 июля 1851.</p>
      <p>Я очень огорчен, любезнейший друг, что покидаю Москву, не улучив возможности попрощаться с вами и выразить вам свою благодарность за вашу любезную предупредительность. Но так как я очень надеюсь вернуться сюда к концу августа месяца, то и рассчитываю иметь случай исправить это упущение. Пока что благоволите сохранить ко мне дружеское расположение и примите уверение в моей искренней преданности.</p>
      <p>Ф. Тютчев</p>
      <p>Суббота.</p>
      <p>14 июля.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С. Петербург. 23 июля 1851.</p>
      <p>Милая моя кисанька, я собирался написать тебе очень подробное и очень рассудительное письмо, но сейчас это физически невозможно, я живу и дышу в пекле. Перепадающий дождь испаряется словно вода, пролитая в огонь. Ни занавески, ни шторы, никакая защита не умеряет этой сверхтропической жары. - Приходится ограничиться лишь самым существенным.</p>
      <p>Вчера я имел серьезнейшее объяснение с Леонтьевой по поводу интриги, которую она сплела, чтобы исключить детей из Института. Все подробности я узнал от госпожи Пирлинг, и никто лучше Пирлинг не мог рассказать мне обо всем, ибо именно она была избрана Леонтьевой, чтобы служить, помимо своей воли, основной пружиной этого замысла. Леонтьева пробовала уговорить эту славную женщину написать вам от своего личного имени, чтобы - но, право, я не в состоянии продолжать. К тому же все эти подробности, описывать которые так долго, совершенно бесполезны и дойдут до вас слишком поздно, чтобы повлиять на ваше решение. Да и опять-таки, покуда тебя, живой и действительно существующей, нет возле меня, мне ни до чего нет дела и я не верю в реальность чего бы то ни было...</p>
      <p>Здоровье мое, благодаря режиму и холодным ваннам, сносно. Расставшись с тобою, поеду навестить Вяземского, который прошлою ночью вернулся из Ревеля. Сию минуту получил от великой княгини приглашение навестить ее завтра в 3 часа на Островах, каковые, между прочим, являются весьма оживленным местом; я бываю там каждый вечер.</p>
      <p>А все-таки, самоуважения ради, надо вкратце рассказать тебе историю с Леонтьевой. Она хотела при помощи письма Пирлинг заставить нас принять на себя ответственность за выход детей из Института и предварительно заверила очень высокие сферы, что таково в сущности и есть наше тайное желание, которое мы скрываем исключительно лишь из чувства уважения. Ты представляешь себе, какое приятное и благотворное действие должно было произвести подобное предложение. Поэтому я вчера отправился к ней и решительно заявил, что воспользуюсь первым же случаем, чтобы довести до сведения кого следует, что все сказанное ею в этом смысле совершенно ложно, что и в июле месяце я все так же высоко ценю внимание ко мне и пребываю в тех же чувствах признательности, какие высказал в марте, и что, насколько мне известно, ты намерена в конце вакаций снова отдать детей в Смольный, и т. д. и т. д. Тут эта милая женщина испугалась, стала отпираться, отрицать. Но как бы то ни было - дело испорчено. В высших сферах произведено ложное впечатление, и я не представляю себе хорошенько, каким путем мне удастся его изменить... Но, повторяю, я сегодня совершенно не в состоянии разумно писать - мозг мой стал жидким, как вода. К тому же, когда это письмо дойдет до тебя, - уедут ли уже дети или нет, - дело во всяком случае будет уже решено! А с меня сейчас довольно того, что я борюсь с тридцатиградусной жарой и с тысячью верст, разделяющих нас с тобой. Прости, моя милая кисанька. Дай бог тебе чувствовать себя хорошо там, где ты обретаешься... Мне нужно беспрестанно твердить себе, что ты считаешь нашу разлуку естественной и разумной... Прошу тебя лишь об одном. Как можно больше  заботься о себе и береги себя. Только это и имеет значение для меня. - Следовало бы разорвать на мелкие клочки сию отвратительную мазню. Все же отсылаю ее тебе за неимением лучшего, и в виде свидетельства о том, что я еще жив.</p>
      <p>Целую твои дорогие ручки. Но с кем это я говорю? Прости. Слишком уж жарко.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Петербург. 25 июня 1851.</p>
      <p>Милая моя кисанька, не успел я намедни отправить тебе письмо, - письмо изрядно напоминающее нечленораздельные вопли больного идиота, - как получил твое письмо, а вчера - еще другое... Да будешь ты вознаграждена за них. Они освежили и успокоили меня, как то могло бы сделать твое присутствие. Оно устыдило бы меня до глубины души своим контрастом, если бы я давно уже не потерял по отношению к тебе всякий стыд. Письмо к Леонтьевой превосходно. Это выраженное во вполне приличных выражениях резюме того несколько резкого объяснения, которое я намедни имел с нею... Мне захотелось поделиться с кем-нибудь удовольствием, которое доставило мне твое эпистолярное красноречие. Я пригласил к себе Пирлинг и угостил ее им...</p>
      <p>Представляешь себе, как она с младшей дочерью сидит в угловой гостиной, на том самом месте, где она обычно сидела возле тебя, - а я читаю им твое письмо? Этим маленьким представлением я старался - да нужно ли говорить тебе об этом - оживить воспоминание о вашем дорогом присутствии. Что до самой сути дела, то я думаю, что своевременное возвращение девочек явится достаточным основанием, чтобы вся эта глупая интрига рухнула. Теперь поговорим о другом... Я недавно писал тебе о возвращении Вяземских из Ревеля. Я немедля навестил их. Первою вышла княгиня; она и рассказала мне, как обстоят дела. На этот раз ее впечатления показались мне не столь преувеличенными, как обычно, а ее рассказы - соответствующими действительности. В самом деле, рассудок князя находится в довольно плачевном состоянии, - я говорю рассудок, а не здоровье, ибо, по крайней мере с виду, - никак не скажешь, что он болен. В наружности его ничто не изменилось, и, по его собственному признанию, единственное физическое недомогание, на которое он может пожаловаться, заключается в бессоннице, - да и та бывает не всегда. Но рассудок его серьезно болен, и я особенно понял это, когда он стал так пространно и подробно рассказывать о своем положении; ведь он обычно так сдержан и так скуп на излияния во всем, что касается его лично. Он сказал мне, что чувствует себя совсем конченным человеком, и добавил, что ему ничего другого не остается, как обратиться к себе со словами из песенки: &amp;quot;Друг мой Пьеро, свеча твоя догорела, нет у тебя больше огня&amp;quot; - и так далее. Он был очень тронут твоим вниманием и велел передать тебе, между прочим, что теперь вполне согласен с твоим мнением относительно Беккера, с которым он окончательно разошелся по причине его непроходимой глупости. Он рассказал мне, кстати, что этот злосчастный пышущий здоровьем Беккер, видя бедного больного во власти жесточайшего отчаяния, не находил ничего лучшего, как советовать: &amp;quot;Вы бы, князь, изволили что-нибудь покушать&amp;quot;. И тотчас вменял себе в обязанность показать пример, &amp;quot;так что, - говорит князь, - за все время его пребывания возле меня я видел его за двумя занятиями: либо он ел, либо храпел&amp;quot;.</p>
      <p>К вечеру того дня, когда я виделся с ними, Вяземские переехали в Лесной институт, куда я и ездил к ним вчера с Калошиным. Мы приехали немного спустя после того, как от них уехала великая княгиня Елена Павловна. Ее принимала одна княгиня, ибо сам он решительно отказался выйти. Я застал его еще под впечатлением этого отклоненного им визита, в большой гостиной; тут мы увидели, как следом друг за другом подъехали Михаил Виельгорский, чета Одоевских и пр., и пр., и пр. Тогда-то мне открылась одна из наиболее неприятных, на мой взгляд, сторон создавшегося положения. Видя, что гости все съезжаются, добрейшая княгиня принялась каждого отводить в сторону и сообщать ему конфиденциально, громким и внятным голосом и в присутствии самого больного, интимнейшие подробности его состояния, и говорила она при этом такою скороговоркой, которая была бы очень уместна при демонстрации какого-нибудь уродца в ярмарочной кунсткамере. Действие этой сцены не замедлило сказаться, ибо больной почти тотчас же удрал, скрывшись в своей комнате, куда немного погодя пошел и я с Колошиным. Что до их планов, то они всё еще очень зыбки. Всё идут разговоры о поездке в Гаагу, к детям. Но более вероятно, думается мне, что они поедут к Мещерским.</p>
      <p>Хорошо бы тебе, кисанька, написать прямо больному, сказав при этом особо, что ты освобождаешь его от обязанности отвечать, если только это его в малейшей степени затрудняет и т. д. и т. д.</p>
      <p>Я упомянул тебе о великой княгине Елене Павловне. Намедни я больше часа провел с нею вдвоем у нее на балконе на Каменном острове. Это очень милая женщина, одна из тех женских натур, что обладают неувядаемым очарованием благодаря своей крайней разносторонности. Она обладает большой жизнерадостностью и ясностью ума, и если невзначай ей хотелось произвести на меня хорошее впечатление, то это ей вполне удалось. Надеюсь еще повидать ее...</p>
      <p>На Островах бывают почти такие же собрания, как в прошлом году. Намедни я провел вечер у Юлии Строгановой; она просила тебе кланяться. В тот день мы были в очень узком кругу - Моллерус, Реджина - а председательствовала старая слепая дура. 11-го числа будущего месяца у них будут играть в спектакле - госпожи Брай, Зографо и Зеебах; у последней я вчера перед обедом был с визитом и заставил ее рассказывать, несмотря на присущую ей скромность, обо всех подробностях ее парижских успехов... Она сидела передо мною смиренная в славе своей и улыбалась, как расплывшаяся губка. Сегодня вечером поеду к Борхам... Ох, милая моя кисанька, я делаю над собою страшное насилие, когда прикидываюсь, будто меня занимают все эти ничтожные глупости, о которых я тут говорю. Ничто не может отвлечь меня от сущности нынешнего положения, а сущность его - это твое отсутствие... Оно мудро, оно разумно, но оно очень тягостно... Продолжай все же писать мне успокоительные письма, они приносят мне больше пользы, нежели серные порошки и прочие лекарства, которые ты советуешь мне. - С нетерпением жду приезда детей, и знаешь ли почему? Они ведь приедут от тебя. Ах, спору нет, - я невероятно глуп. Целую ваши ручки.</p>
      <p>Ф. Т.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С. Петербург 31 июля 1851.</p>
      <p>Я решительно возражаю против твоего отсутствия. Я не желаю и не могу его выносить. Оно обрекает меня на цыганское существование, которое мне более не подходит. Я испытываю от него только усталость и огорчение, которые ничто не возмещает. Я считаю непристойным, что мне приходится жить так со дня на день. Ибо с твоим исчезновением моя жизнь лишается всякой последовательности, всякой связности. Каждое утро я распределяю день так, чтобы быть уверенным, что ни на минуту не останусь наедине с самим собою. Ибо тотчас же является призрак... И эта нарочитая суета до невероятия глупа и утомительна. Когда же я думаю, что такая жизнь должна длиться целых два месяца, на меня нападают приступы ярости и негодования, как если бы кто вздумал будто бы разумными доводами убедить меня переплыть Неву, - меня, не умеющего плавать... До отъезда детей я еще находил некоторое утешение, говоря себе, что разлука, которая меня угнетает, не гнетет тебя, что вы проводите время насколько возможно приятно, проводите дни в веселье и радости и т. д. и т. д. Но ныне все это исчезло, ты снова погрузилась в безмолвное одиночество, не находя в днях иного интереса, как следить за их прохождением, живя лишь для того, чтобы поглотить как можно больше дней; слов нет, такое существование, такое времяпрепровождение - самая нелепая вещь, какую только можно себе представить, - и я совершенно определенно не желаю, чтобы ты по-прежнему принуждала себя к такой жизни и терпела ее...</p>
      <p>А чтобы устранить довод относительно экономии, который ты приведешь мне, вот - предупреждаю - что произойдет... Мой сослуживец Жервэ, уехавший неделю тому назад, обещался вернуться через три недели. Так вот, если я до тех пор не получу от тебя твердого обещания, что ты скоро приедешь, - то как только Жервэ вернется, я выеду к тебе и обещаю, что сделаю так, чтобы поездка моя обошлась как можно дороже, не говоря уже об усталости, которую она вызовет... Итак, обдумайте и решите, как вам следует поступить в таких условиях...</p>
      <p>Я думаю, что в настоящее время девочки и брат мой собираются ехать из Москвы сюда, ибо вижу теперь из твоего письма, что брат, не застав меня в Москве, оказался в неприятном положении, так как вынужден все еще исполнять обязанности гувернантки... Поэтому мне очень хочется знать, каким образом девочки приедут ко мне сюда, главное, чтобы они приехали незамедлительно... Ибо невозможно заблуждаться относительно не особенно любезного приема, который ждет их при возвращении в Институт. Еще вчера я виделся с добрейшею Пирлинг, которая передала мне свой недавний разговор с Леонтьевой на их счет и намерения ее в этом отношении. Надеюсь, что эта злонамеренная дура, не только злая, но и трусливая, не приведет их в исполнение. Как бы то ни было, положение таково, что без непосредственного и постоянного вмешательства августейших особ злонамеренность этой глупой твари всегда будет брать верх и пребывание в Смольном станет для бедных девочек невозможным. Сердце сжимается, когда я думаю о том, какое впечатление произведет на них переход от жизни, коею они жили последнее время, к той, какая им предстоит благодаря колкостям и язвительности этой нелепой дуры. Одно время я хотел было найти случай представить твою переписку с нею государыне, но по здравом размышления решил подождать возвращения великой княгини Марии Николаевны, которая должна приехать в этом месяце.</p>
      <p>Я очень досадую на себя, моя милая кисанька, что пишу тебе такие унылые письма в ответ на твои, столь очаровательные. Еще раз повторяю, запомни хорошенько, нет на свете существа умнее тебя. Сейчас я слишком хорошо это сознаю. Мне не с кем поговорить... мне, говорящему со всеми... Твои рассуждения о письмах Карамзина доставили мне такое удовольствие, что третьего дня, отправляясь в Лесной к Вяземскому, я взял с собою твое письмо, чтобы он его прочел. Однако приехав туда, я узнал, что бедный князь, которому в последнее время стало намного лучше, так раздражен и так плох после бессонной ночи, как давно уже не бывал. Еще накануне у него были Воейкова и графиня Софья Бобринская, и ушли от него вполне успокоенные насчет его здоровья и очень довольные своим визитом. Эти подъемы и упадки как раз и являются характерными для его болезни. До сего времени все испробованные способы лечения оказывались в равной мере бессильными, так что доктор Арендт, живущий в Лесном и пользующий Вяземского, склонен от всего отказаться и попробовать гомеопатию. Другой врач советует души. Но мне думается, что лучшим лекарством явится то, что предложил граф Нессельроде; он навестил недавно княгиню и, узнав о их намерении съездить к сыну, вызвался предоставить сему последнему отпуск на несколько месяцев, чтобы они смогли выбрать по своему вкусу место, где бы им пожить вместе. Теперь дело только за необходимыми для этого деньгами, и именно этим-то все теперь и заняты. Во всех этих хлопотах добрейшая княгиня, несмотря на свое старанье и преданность больному, проявляет прямо-таки возмутительную глупость и бестактность, так что всегдашнее мое мнение о ней высказывается теперь хором. Все, кто видит ее деятельность, согласны с тем, что то, как она держится, и то, что она делает, самым пагубным образом влияет на состояние мужа, а досаднее всего, что присутствие ее является для несчастного больного сколь губительным, столь же и необходимым. Намедни она мне сказала, говоря о тебе, что очень сожалеет о том, что тебя нет, ибо вам вдвоем - добавила она - легче было бы справиться с возложенной на нее задачей. И все это говорилось со свойственным ей притворно-серьезным видом.</p>
      <p>Но надо мною стоит цирюльник, да и бумага подходит к концу... А я - то еще ничего тебе не сказал. Есть ли на свете что-либо глупее, возмутительнее и что-либо менее удовлетворяющее, чем письма! Они годны только для тех, кто примиряется с разлукой и приноравливается к этому небытию. - Ах, как все это несносно!</p>
      <p>Ф. Т.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С. Петербург. Суббота. 3 августа 1851.</p>
      <p>Едва успел я отнести свое последнее письмо на почту, как, возвратясь домой, нашел у себя на столе твое письмо от 22 числа минувшего месяца, то самое, в котором, помнишь, ты даешь мне указания относительно дров и пр. и пр. Право, мне кажется, что это сон, когда я думаю, что ни с кем другим как с тобою я нахожусь в постоянных и твердо установившихся письменных отношениях. Итак, это оказалось возможным...возможным для тебя, как видно... Что до меня, то тщетно я вновь водворился в дом Лопатина. Я все еще чувствую себя путешественником, и путешествие это будет продолжаться, покуда вы не вернетесь... То, что вы можете так легко обходиться без меня, без моего присутствия, без моего общества, что вы так решительно примиряетесь с разлукой - признаюсь, явилось для меня решительным открытием. Теперь я не удивлюсь, если в один прекрасный день голова моя сойдет и отправится разгуливать в одиночку, не задумываясь о том, что сталось со мною самим... Повторяю, мне кажется, словно я во сне. Все, что происходит, представляется мне невероятным...</p>
      <p>Ну, хорошо... поговорим о делах. Самое главное из них - предстоящий приезд девочек и их водворение в монастыре... Право же, эта Леонтьева - злая дура, она не удовольствовалась болтовней в высших сферах, она так постаралась возвестить всюду о событии, которого она столь желала, что всем лицам, беседовавшим со мною о девочках со времени моего возвращения, уже было известно, что дети не вернутся в Смольный... настолько этой вздорной твари хотелось успокоить самое себя. Итак, вот что я счел должным предпринять, дабы хоть частично предотвратить ее нелепые ухищрения. Намедни мне вдруг вспомнился наш друг Гофман и я подумал, что это именно такой человек, какой нужен при данных обстоятельствах. Я отправился к нему сразу после восьми часов утра и тотчас же был заключен в его объятия. Я прочел ему твою переписку с Пирлинг и никогда еще не чувствовал такого удовлетворения от собственного чтения, как по окончании вашего красноречивого письма. Я наслаждался очевидным впечатлением, произведенным на него этим письмом, и он обещал мне, что при первом же удобном случае поговорит о нем с государыней и постарается поправить ложное впечатление, которое было ей внушено. Все это прекрасно, но отныне положение девочек все же будет очень трудным, а быть может, и совсем неприемлемым, в случае, если оно приведет к праздному и бесплодному пребыванию в Смольном, где они без всякой надобности будут предоставлены во власть причуд и дурного настроения Леонтьевой. Как бы то ни было, вскоре я буду иметь удовольствие весьма подробно говорить обо всем этом с братом, который, надеюсь, не замедлит приехать в Петербург, хотя я до сего времени еще не знаю, приехал ли он с племянницами 29 числа в Москву... Я с большим удовольствием прочел в твоем письме то, что ты пишешь мне о моем брате: мне очень приятно, что ты его полюбила. Это вполне соответствует моим к нему чувствам и лишает всякого значения и всякой серьезности то неудовольствие и раздражение, которое, как мне иногда мнится, я чувствую по отношению к нему. Ибо не вы ли являетесь серьезной и мудрой частью моего сознанья? Итак, я готовлю ему самую радушную встречу и, раз ты так порешила, я даже уступлю ему твою комнату.</p>
      <p>Теперь вот что скажу тебе о Вяземском. Целую неделю, а то и больше, мне никак не удается повидать его. Узнав намедни от Колошина, что они собираются вернуться в город, я отправился вчера наведаться к ним на дом. Они, оказывается, только что уехали, а до того прожили тут два дня, но княгине и в голову не пришло, что следует известить меня о том, что муж ее здесь. Это не помешает мне попробовать повидать их сегодня вечером в Лесном, если только мой визит не будет снова отклонен благодаря все той же ревнивой и недоброжелательной бдительности. Их заграничная поездка, по-видимому, окончательно решена. Вечером узнаю подробнее...</p>
      <p>После недавней грозы погода переменилась и почти совсем поправилась, но в воздухе по вечерам стало много свежей. Я достаточно великодушен, чтобы радоваться этому ради тебя, ибо, в конце концов, раз ты упрямишься и остаешься в деревне, я все же предпочитаю сознавать, что теперь, когда там стало особенно скучно благодаря вашему одиночеству, - по крайней мере хоть погода осталась вам верна, и что ты можешь проводить время, как в лучшие летние дни... Сколько уже прогулок ты совершила без меня... Сколько раз ты завтракала и обедала так, словно твоего бедного старика уже нет на свете, и словно его дагерротип - единственное, что от него осталось, дабы напоминать тебе о нем. Вот так-то все на свете...</p>
      <p>Существование, которое я веду здесь, отличается утомительнейшей беспорядочностью. Единственная побудительная причина и единственная цель, которой оно определяется в течение восемнадцати часов из двадцати четырех, заключается в том, чтобы любою ценою избежать сколь-нибудь продолжительного свидания с самим собою. Третьего дня, в четверг, я поехал в сопровождении моего верного спутника Колошина на большой музыкальный вечер в Павловск, который ты так не любишь. Собралось множество народу, и среди этого множества я, как и следовало ожидать, встретил княгиню Щербатову в ее обычном окружении. Менее обычна новость, которую она мне сообщила, о том, что последняя ее дочь, остававшаяся в девушках - Аннетта - выходит замуж за князя Хованского; он им сродни. Помолвка состоялась в тот самый день. Итак, долг ее исполнен, и теперь она всецело может посвятить себя мужу, который, к слову сказать, показался мне оживленным, как никогда. - Вчера вечером, не застав графиню С. Бобринскую, я направился к Строгановым, где оказался весьма желанным гостем, ибо был гостем единственным. Тем не менее мы без труда досидели до одиннадцати часов, - до священного часа, когда сажают на насест самого толстого из всех Снегирей. Намедни я навестил другую птицу - если не той же породы, так той же давности. Я имею в виду старика Местра, которого я застал в гостиной в одиночестве, ибо жена его уже несколько дней как лежит. Видно такой уж год выдался, что все престарелые мужья покинуты женами... Он с большой сердечностью расспрашивал меня о тебе и просил передать, что припадает к твоим стопам, но пока что я скажу это о самом себе, ибо пришел парикмахер и ждет меня... Прости, моя милая кисанька.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Петербург. Пятница 10 августа 1851.</p>
      <p>На этот раз, милая моя кисанька, мое письмо будет лишь сопроводительной запиской. Досадно, что ей суждено сопровождать столь малоудовлетворительные вести, ибо письмо детей, хоть и написано под влиянием первого впечатления, в сущности правдиво... Не то, чтоб нелепые распоряжения этой дуры можно было считать окончательными, - ибо теперь, когда я посвятил Гофмана в тайну создавшегося положения, мне, разумеется, не трудно будет добиться, чтобы эти распоряжения были отменены, но сущность положения все же не станет менее противной, и если все это, все неудачи и неприятности, не приведут в конце концов к тому результату, которого мы желаем для девочек, - а это кажется все более и более вероятным, - то не хватит слов, чтобы выразить всю нелепость подобной комбинации. А с другой стороны - как же увериться в этом? Мне думается, что единственным лицом, способным разгадать действительные намерения относительно девочек, является Крюденер; ее ждут сюда в сентябре. Но все это очень смутно и очень отдаленно. Правда, что в настоящее время остается только запастись терпением. Нет нужды говорить, что я буду как можно чаще навешать наших двух бедных затворниц и не премину решительно переговорить, как я уже делал, с Леонтьевой. Но до твоего возвращения теперешнее положение вряд ли изменится, и я до тех пор даже и не рассчитываю поднимать вопроса об отпусках. Что же до твоего благословенного возвращения, то не стану больше говорить о нем иначе как в напоминание, ибо теперь, когда все фазы грусти исчерпаны, я чувствую, что при мысли о твоем столь долго откладываемом возвращении мне трудно преодолеть своего рода раздражение.</p>
      <p>Свиданье и совместное житье двух братьев проходит в весьма сердечной обстановке, как и должно было быть на этой нейтральной почве... Николай поместился в твоей спальне, обедаем мы, разумеется, вместе и вместе проводим большую, очень большую часть дня. Пока это хорошо, но так как возможно, что вопрос с паспортом затянется - это хорошо может стать чрезмерным. Ибо ввиду того, что он никого здесь не знает, особенно в нашей среде, он ставит меня перед роковой дилеммой - либо на все время его пребывания здесь порвать со всеми моими привычками, либо, всякий раз как я ухожу к знакомым, обрекать его на полнейшее одиночество. Вчера мы обедали в Павловске. Было по обыкновению скучно. - Две твои пачки денег мне переданы, и я постараюсь точно исполнить твои распоряжения. Что до детской, то знай, что я от нее окончательно отказался и это сбережет нам 125 рублей серебром.</p>
      <p>Прости, моя кисанька. Целую Анну и детей. Здесь еще стоят хорошие дни, но воздух уже сильно похолодал... Прощай. Целую ваши ручки.</p>
      <p>Ф. Т.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С. Петербург. Вторник, 14 августа 1851.</p>
      <p>Вчера получил твое письмо от 4-го числа. - Не могу привыкнуть пользоваться в отношении тебя оборотами, принятыми в постоянной установившейся переписке... Итак, именно с тобою я вынужден сноситься письмами, в то время как могу каждодневно устно переговариваться со старухой Местр... Как хорошо все устроено! Ну ладно... пусть так... Будем поступать как все. - Поговорим серьезно... Начнем с девочек в Смольном. Третьего дня, в воскресенье, я навестил их в первый раз после их возвращения. Свиданье состоялось сначала в присутствии Леонтьевой, которая заявила мне, что довольна ими, что она никогда не замечала за ними ничего дурного, особенно за Дарьей, кроме насмешливого тона, который Дарья усвоила себе в прошлом году и пр. и пр. Но когда мы снова поднялись к Пирлинг, сдерживавшиеся доселе девочки разразились жалобами и стенаниями, перечисляя все обиды, которые они изложили в письме к тебе. Очевидно одно: это то, что они чувствуют себя очень несчастными в теперешнем положении, особенно в сравнении с прежним, а также из-за неуверенности относительно конечного результата, к которому приведут все эти испытания. Прибавь сюда твое отсутствие, а ты одна могла бы помочь им безропотно перенести все, что в данное время имеется действительно тягостного. Что до обид самих по себе, то они в конце концов сводятся к одному: к возложенной на всех пепиньерок обязанности ухаживать за ученицами младшего класса... Я обещал им переговорить с Гофманом, которого должен был повидать вчера. Он принял меня с обычными проявлениями доброжелательности и рассыпался в заверениях. Но вот совершенно новое обстоятельство, которое я узнал из разговора с ним. Оказывается, императрица, которая по-прежнему озабочена нашей крайней нуждой, пожелала, чтобы плата за содержание девочек в течение тех двух лет, пока она будет выплачиваться, сберегалась, насколько это возможно без ущерба для них, с тем, чтобы деньги эти были им выданы при выходе из Института, - так что в настоящее время они положительно находятся на общественном иждивении. Предоставляю тебе обдумать это обстоятельство и сделать все выводы, кои подскажет тебе твоя проницательность... Тут, разумеется, налицо прискорбное недоразумение, и оно тем прискорбнее, что нелегко устранить его без опасения оскорбить и вызвать неудовольствие. Я все же не отчаиваюсь и возлагаю большие надежды на великую княгиню Марию Николаевну, которую ждут сюда к 24 августа. Но ты сама понимаешь, моя милая кисанька, что до твоего возвращения я не предприму никаких решительных шагов, ни в том, ни в другом направлении. - А что думает - спросишь ты - обо всем этом твой брат? - Брат вполне одобряет, любезный друг мой, все, что я говорю, даже в тех случаях, когда мне доводится сказать сряду вещи совершенно противоположные. В связи с этим он мог бы (если бы только немного лучше понимал самого себя) заметить, наконец, что гораздо легче быть практичным в положении, подобном его, чем в положении, подобном нашему. Впрочем, мы живем очень дружно. Ни тени неприязни, ни малейшего отголоска наших прежних ссор. Снова как в доброе старое время наших юных лет... Он насилу заставляет себя ходить гулять. Намедни я повел его на большое празднество на минеральных водах Излера, где собралось 4.000 человек и где, между прочим, я буквально чуть было не задохнулся в толпе, при выходе. Вчера мы ездили обедать в Петергоф; день был дивный, какой только можно себе представить. Завтра мне придется изменить ему, ибо вечером завтра комедия у Строгановых; там Зеебах дебютирует в некоем фарсе &amp;quot;Сказочная яичница&amp;quot;, и, судя по кусочку репетиции, на котором мне случилось присутствовать намедни, играет она не так уж плохо.</p>
      <p>Вчера, вернувшись из Петергофа, я поехал к Вяземским; они уезжают сегодня. Они сказывали, что получили от тебя письмо и что тотчас же ответили. Они едут сами еще не зная хорошенько, куда. Состояние его совершенно непонятно, но ничем не бросается в глаза тому, кто не видит его во время припадков. Жалость вызывает скорее положение княгини. Она спит еще меньше его, хоть ежеминутно борется с желанием заснуть. Они поджидали старуху Карамзину, которая должна была приехать проститься с ними, но не приехала по нездоровью, причиной которому была ее дочь Софи. Но описывать все это слишком долго и только еще сильнее раздражит мне нервы...</p>
      <p>Пребывание брата продлится тут еще не меньше двух недель, ибо история с паспортами является меньше чем когда-либо простой историей.</p>
      <p>В настоящее время здесь все умы заняты отъездом Двора по железной дороге. 18-го числа вечером императрица приедет на железную дорогу и будет ночевать в своем вагоне; это очень удобный и изящный апартамент о четырех комнатах; поезд уйдет завтра часа в 3-4 утра, а в Москве должен быть в тот же день часов в 6-7 вечера. Тут уместнее чем когда-либо сказать: доброго пути!</p>
      <p>Если бы я дал себе волю, то тоже стал бы на рельсы... Да и неизвестно еще - не сделаю ли я этого...</p>
      <p>Прости! Писание раздражает меня, и это мозговое раздражение отдается даже в неблаговидных нижних частях.</p>
      <p>Ты никогда не пишешь мне ни о здоровье своем, ни о лечении. Да и правда, это столь мало занимающий меня предмет. - К черту писания!</p>
      <p>Весь твой, моя милая кисанька</p>
      <p></p>
      <p>Д. Ф. и Е. Ф. ТЮТЧЕВЫМ</p>
      <p>Петербург. 16 августа 1851.</p>
      <p>Милые мои дочери, не сетуйте на меня за то, что сегодня мне приходится отказаться от удовольствия обнять вас, но будьте уверены, что мы с вашим дядей не преминем навестить вас не позднее будущего воскресенья. Заклинаю и умоляю вас быть до тех пор благоразумными, ибо если быть благоразумными и хоть немного хотеть, можно устранить и сгладить многие затруднения... Думайте, кроме того, что я всегда здесь и имею возможность видеть и выслушать вас... А затем я напишу мамa, чтобы попросить ее ускорить свое возвращение... Мой самый сердечный поклон добрейшей госпоже Пирлинг. Скажите ей, что мой брат, старейший ученик г. Картемона, сохранивший о нем самую добрую память, был бы весьма счастлив свидеться с госпожой Пирлинг; поэтому с ее стороны будет очень любезно, если она согласится доставить нам удовольствие посетить нас в первый же раз, когда она будет в городе. Простите, мои милые дочери, не дуйтесь ни на меня, ни на кого. Обнимаю вас от всего сердца, так же как дядя Николай. До воскресенья.</p>
      <p>Ф. Т.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Петербург. Пятница. 17 августа 1851.</p>
      <p>Пишу тебе сегодня, моя милая кисанька, лишь для того, чтобы избавить от минут напрасного ожидания. Вчера, в четверг, я не смог навестить девочек в Смольном, поеду к ним в воскресенье. Я узнал, однако, что они теперь более спокойны и более покорны судьбе. Повторяю, они чувствуют себя несчастными лишь в сравнении с прежним, но как-никак они действительно находятся в весьма ложном и весьма нелепом положении. Тем не менее, сейчас нужно примириться с этим и ждать больших удач в будущем... Следовательно, единственной моей заботой будет сохранить status quo до твоего возвращения.</p>
      <p>Во вторник я проводил Вяземских... - Отъезд был грустный. Присутствовал только Михаил Виельгорский да я, да недолго Гартман. Бедный князь совсем пал духом. Он ходил по комнате и беспрестанно твердил: &amp;quot;опоздали, опоздали на полтора месяца&amp;quot;. А подавая мне руку, он сказал: &amp;quot;Запомните мои последние слова: вы больше не увидите меня, а если увидите, то в состоянии худшем, нежели смерть&amp;quot;. Нельзя, разумеется, придавать подобным речам особого значения, но сердце сжимается, когда слышишь их от такого человека, как он.</p>
      <p>В среду у Строгановых состоялось драматическое представление. Мужчины, Биланд и Талейран, были превосходны, женщины - не так хороши. Общество было многочисленное и блестящее; из иностранной знати - принц прусский и веймарский наследник, глупый как никогда, что, однако, не помешало ему поручить мне передать Анне самые любезные слова.</p>
      <p>Брат мой по-прежнему в хлопотах о паспорте, которого он, вероятно, в конце концов добьется.</p>
      <p>Здесь все заняты только отъездом Двора по железной дороге.</p>
      <p>Погода стоит дивная. Это, знаю, на руку тебе против меня, но я слишком люблю тебя, чтобы не радоваться этому. - О дровах, которые должны были бы уж доставить, ничего не слышно. Г-жа Шмидт в отъезде. Что до твоего дагерротипа, то пусть эта славная женщина потерпит до твоего возвращения. А до тех пор, уж как ей будет угодно, а он не покинет моего письменного стола.</p>
      <p>Сегодня я обедаю на Островах у Брая. Тебе кланяется Софья Толстая. Крюденер приедет в ближайшем будущем. Целую твои ручки.</p>
      <p>Ф. Т.</p>
      <p></p>
      <p>С. С. УВАРОВУ</p>
      <p>С. Петербург. 20 августа 1851.</p>
      <p>Милостивый государь</p>
      <p>граф Сергей Семенович,</p>
      <p>мне редко доводилось браться за перо, чтобы выразить более искренние и более чистосердечные сожаления, чем те, кои я выражаю вам в настоящую минуту... Вы, вероятно, известились через графа Блудова об испытанном мною разочаровании, когда недель пять или шесть тому назад, в ту самую минуту, когда я намеревался отправиться на поклон к гостеприимным богам Поречья, я был внезапно вызван в Петербург по якобы служебным надобностям. Эта служба, надо сознаться, - создание воображения, создание подчас весьма неразумное. Однако я до сих пор сохранял надежду вернуться в Москву в этом месяце и, следовательно, иметь возможность съездить в Поречье, дабы лично принести вам, граф, мои поздравления и пожелания по случаю. 25-го. Но сейчас и эта надежда ускользает, и я вынужден отложить на неопределенный срок исполнение намерения, так давно меня пленявшего и занимавшего. Вести, стороною дошедшие до меня за последнее время об этом приюте, пребывание в котором мне было суждено лишь предвкушать, только усилили мои сожаления и укрепили меня во мнении, что на свете нет ничего более насмешливого и менее услужливого к некоторым лицам, нежели судьба, вопреки ее мнимой безликости.</p>
      <p>Возможно, граф, что даже это письмо, коему я препоручаю передать вам изъявление моих сожалений и пожеланий, не застанет вас в Поречье. Быть может, вы поддались нынешней притягательной силе Москвы. Действительно, то, что Москва приблизилась к Петербургу на 15 часов езды, является не только любопытным и интересным фактом, но может по справедливости считаться важным политическим событием. Это достойное завершение и в то же время необходимое исправление дела Петра Великого... Что до меня, я далеко не разделяю того блаженного доверия, которое питают в наши дни ко всем этим чисто материальным способам, чтобы добиться единства и осуществить согласие и единодушие в политических обществах. Все эти способы ничтожны там, где не достает духовного единства, и часто даже они действуют противно смыслу своего естественного назначения. Доказательством может служить то, что происходит сейчас на Западе. По мере того, как расстояния сокращаются, умы все более и более расходятся. И раз люди охвачены этим непримиримым духом раздора и борьбы - уничтожение пространства никоим образом не является услугой делу общего мира, ибо ставит их лицом к лицу друг с другом. Это все равно, что чесать раздраженное место для того, чтобы успокоить раздражение...</p>
      <p>Мне сдается, что мы вправе смиренно думать, что у нас в России будет не так, что всем нам, пока мы существуем, предстоит бороться с одним действительно реальным врагом - пространством. Следовательно, мы можем льстить себя надеждой, что по милости этого духовного единства, в котором у нас, поистине, нет недостатка, все, что способствует нашему пространственному сближению, послужит лишь к укреплению подлинного единства и к усилению мощности целого. Достаточно говорили о Русском Колоссе. В конце концов признают, я надеюсь, что это - Великан, и Великан, хорошо сложенный...</p>
      <p>По скольким вопросам, граф, надеялся я услышать ваше мнение и рассуждения под гостеприимным кровом Поречья... Благодаря вам я полагал вполне естественно найти там приют. Но хотя я и рассчитывал вместе с моим любезным хозяином, это мне не помогло. Судьба, менее благосклонная, нежели он, судила иначе... Позвольте мне надеяться, по крайней мере, что будущей зимой я буду вознагражден за разочарования этого лета. - Благоволите, граф, принять уверение в моем уважении и преданности.</p>
      <p>Ф. Тютчев</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С. Петербург. Вторник 28 августа 1851.</p>
      <p>Милая моя кисанька, ты чудесная женщина. Вот что звучало у меня в душе, когда я читал твое последнее письмо, - ответ на мои первые отчаянные вопли... Я получил его за завтраком и дал прочитать брату, который был им явно тронут, хоть и промолчал. Ты простодушно спросишь - что же чудесного в этом письме?.. Сейчас объясню тебе... Ты с такой искренней убежденностью говоришь, что испытала бы некоторое удовольствие при виде того, как четвертуют несчастную Леонтьеву, - и вместе с тем в самом пылу благородного негодования, несмотря на отдаленность, вопреки всему, что тебя волнует и раздражает, судишь и оцениваешь положение с величайшим здравомыслием. Да, кисанька, ты... самое лучшее из всего, что известно мне в мире, и если есть во мне что-либо дающее мне некоторое право на твое расположение - так это моя способность до глубины души чувствовать, чего ты стоишь... Я отправил твое письмо девочкам и представляю себе, как они счастливы, что вся доброта и любовь, которые в нем заключены, изливаются на них. Впрочем, ты теперь можешь быть вполне спокойна на их счет и наши сегодняшние письма могут лишь дополнить предыдущие мои сообщения. Леонтьева, по их собственному признанию, стала к ним почти такою же, какою была прежде. Она снова зовет их милочками и т. д. и т. д. Правда, девочки стали недоверчивыми и приписывают эту перемену лишь страху ее перед близким возвращением великой княгини Марии Николаевны, а также увещаниям Гофмана. Но в конце концов, какова бы ни была истинная причина такого улучшения, все же очень приятно, что нам удалось так скоро его добиться. Действительно неприятна в теперешнем положении лишь неуверенность в конечном итоге, но с нашей стороны было бы безумием допустить несдержанность в таком вопросе, где излишней поспешностью можно все испортить.</p>
      <p>Итак, вот каково status quo7. Ты видишь, следовательно, кисанька, что если это письмо дойдет до тебя вовремя, ты вполне можешь не торопиться и спокойно окончить курс лечения минеральными водами. Я даже настаиваю на этом. И раз ты была достаточно благоразумна, чтобы не спешить с отъездом ради свидания со мной, я не потерплю, чтобы ты сделала это ради дела, - правда, мне очень близкого, но которое, в конечном счете, не так уж близко касается меня лично.</p>
      <p>Вопрос с дровами почти совсем уладился, и к чести Щуки я должен заявить, что это заслуга его одного. Он сходил к служащему конторы Вяземского и заказал ему 50 сажен хороших дров по 2.76 за сажень. Они уже сложены под замком в сарай - все обошлось в 142 рубля серебром. На этой неделе мы купим еще 60 сажен сосновых по 2 рубля с небольшим, и таким образом, запас будет сделан и обойдется гораздо дешевле, чем ты рассчитывала. И, повторяю, вся честь этого дела принадлежит разумному и деятельному Щуке.</p>
      <p>Могу сообщить тебе также приятные новости касательно наших намерений поместить Дмитрия в семейный пансион. Я писал тебе, что поручил милейшему Плетневу отыскать что-нибудь подходящее. И вот он только что сообщил мне, что, кажется, нашел человека, какой нам нужен. Это помощник университетского инспектора, с которым он знаком домами и о котором отзывается с большой похвалой, равно как и об его жене. У них несколько своих детей, которых они, по словам Плетнева, воспитывают с большим старанием и уменьем, и они охотно взялись бы за воспитание Дмитрия, который, естественно, стал бы посещать уроки, которые они дают в своей семье. Отзыв Плетнева не оставляет желать ничего лучшего, и мы сговорились с ним посетить на днях этого человека. О результатах я не премину тебе сообщить.</p>
      <p>Сейчас мне пришлось прервать письмо из-за визита госпожи Фанни; она тебе кланяется. Она еще не родила, а потому мне ее, право, тяжело было видеть, однако я повидался с ней с большим удовольствием. Она первая сообщила мне о приезде великой княгини Марии Николаевны, которую она только что встретила на ее любимом Невском проспекте. Она в таком же положении, как и Фанни.</p>
      <p>Я многое еще сказал бы тебе, но брат пристает, чтобы я дал ему отнести это письмо на почту. Скажу лишь несколько слов о своем здоровье; оно весьма сносно. Тем не менее я, наконец, воспользовался письмом Пфёля, но передал его не Пеликану, а нашему другу Гартману. Он одобрил его содержание и после осмотра улик предписал мне поясные ванны и мазь.</p>
      <p>Все это пустяки, главное же для моего здоровья - это быть вполне спокойным за твое.       От Вяземских никаких вестей. Намедни видел старика Местра, который словно не вполне понимает, что с ним произошло.</p>
      <p>Еще словечко, милая моя кисанька. Письмо твое к детям несказанно тронуло меня тем, что пришло именно в этот день.</p>
      <p>Да благословит тебя бог!</p>
      <p>28 августа</p>
      <p>9 сентября.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С. Петербург. Пятница. 31 августа 1851.</p>
      <p>Милая моя кисанька, вот тебе письмо от твоего брата, посылаю его в Овстуг, поскольку полагаю, что оно еще застанет тебя там, но мне хотелось бы, чтобы это было последнее письмо, могущее там тебя застать.</p>
      <p>Вчера, в четверг, в день св. Александра Невского, я навестил девочек в Смольном; там, вероятно в связи с приездом некоего лица, полная перемена. Леонтьева стала с детьми мила, как никогда... Она вышла ко мне приветливая и сияющая и сказала, что я должен почитать себя счастливым, имея таких восхитительных дочерей (дословно), что именно в этом духе она написала ее величеству государыне императрице, которой не преминула сообщить, что не только она сама, но и все окружающие в восторге от этих двух барышень и пр. и пр. Словом, она бесконечно долго терзала мою отеческую скромность и в итоге весьма просветила меня не насчет девочек, а насчет самой себя... Ты представляешь, какое уважение со стороны обеих девиц она стяжала себе подобной крутой переменой. А потому, когда вчера Леонтьева в первый раз по возвращении Дарьи пригласила ее к себе обедать, Дарья сразу же сказала подругам, что уверена в том, что великая княгиня Мария Николаевна вернулась. Едва она сказала это, как вошла Леонтьева и действительно объявила об этом благословенном приезде...</p>
      <p>Милая моя кисанька, мне хочется знать, какие изменения в твоих планах относительно отъезда могли вызвать мои последние письма. Повторяю, мне хочется, чтобы ты спокойно докончила начатое лечение, но если у вас стоит такая же погода, как у нас здесь с прошлого воскресенья, дальнейшее пребывание в деревне, конечно, не может быть ни приятно, ни полезно, и я надеюсь, что ты не затянешь его. С другой стороны, я настаиваю, чтобы ты ехала как только можно удобнее, - останавливаясь каждую ночь на ночлег и т. д. Даю тебе на Москву три дня... Брат ждет сегодня ответа на свое прошение. Будем надеяться, что он будет благоприятным.</p>
      <p>Владения Капелло окончательно расчленены, ибо детскую только что сдали за сто рублей в год. Итак, она вынуждена будет, как и каждый из нас, довольствоваться одною комнатой. Очень жаль. Маленькую пролетку, привезенную мною из Москвы, продали за 50 рублей серебром, на этот раз при помощи моего брата.</p>
      <p>До понедельника.</p>
      <p>Целую ваши ручки.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С. Петербург. Вторник. 4 сентября 1851.</p>
      <p>Милая моя кисанька, пишу тебе сегодня, сам не зная, куда посылать письмо. Мне не ведомо, осталась ли ты при своем намерении ехать 8-го, а узнаю я об этом лишь из твоего сегодняшнего письма, но оно придет лишь к вечеру, и я не смогу им вовремя воспользоваться. Будь проклята провинциальная почта! Это один обман.</p>
      <p>Но где бы ни застали тебя эти строки, ты прочтешь их с грустью. На этот раз я должен сообщить тебе о кончине человека, которого ты очень любила. 1-го числа скончалась бедная старая Екатерина Андреевна Карамзина...</p>
      <p>Вчера я навестил Андрея Карамзина, который накануне вернулся из именья Мещерских, чтобы распорядиться о похоронах, и от него я узнал следующие подробности о последних минутах этой достойнейшей и превосходнейшей женщины. В прошлую среду он приехал к матери из Финляндии, но она уже ушла к себе в спальню, а так как она только-только стала поправляться после болезни и очень берегла себя, то не позвала его к себе, а удовольствовалась сознанием, что он тут. На другой день, увидевшись с ним, она сказала, что спала очень хорошо и даже не чувствует никаких обычных недомоганий, и приписывала это его возвращению. Она была спокойна и безмятежна. Говорила о разных переменах в доме, задуманных ею на будущий год, о кустах сирени, которые загораживают окна ее комнаты и которые следовало бы пересадить. В тот день - то был день св. Александра Невского - она потребовала, чтобы к обеду пригласили ее доктора; он осмотрел ее и нашел ее здоровье вполне благополучным. Вечером она села за карты, но ушла к себе после первого роббера. На другой день, в пятницу, она чувствовала все то же улучшение и продолжала его приписывать приезду сына. Вечером она, как обычно, играла в карты и в этот день даже смогла кончить партию. Уходя, она остановилась в дверях, обернулась к сыну и послала ему поцелуй. Это было последним проявлением привязанности, которое ему суждено было получить от матери. Софи проводила ее по коридору, пожурила ее, как обычно, за столь подчеркнутое предпочтение, которое она отдает Андрею и т. д. Добрая старушка легонько шлепнула ее по щеке, а так как та хотела непременно проводить ее до спальни, она стала отсылать ее, говоря: &amp;quot;Что же, ты думаешь, я одна не дойду&amp;quot;. Так что Софи последняя из всей семьи говорила с матерью...</p>
      <p>Около 4 часов утра, по словам Андрея, Мещерский вдруг разбудил его и вызвал к матери. Придя к ней, они застали ее в кресле, с головою на подушке; у нее был такой вид, словно она спит сладким и безмятежным сном. Она была уже мертва... И вот что они узнали о только что происшедшем... Она проснулась по-видимому от стонов своей горничной, спавшей с нею рядом и страдающей кошмарами, а когда та совсем проснулась, Екатерина Андреевна попросила ее помочь ей встать, после чего села в кресло и велела принести себе согретых салфеток. По-видимому, она ощущала прилив крови к голове, ибо спросила у горничной, не находит ли та, что она стала очень красна в лице, и велела принести зеркало, чтобы посмотреться самой. В то время, как она прикладывала себе к животу согретые салфетки, горничная вдруг услышала глухой стон и увидела, что одна рука ее стала скользить и упала до полу. Она тотчас кликнула другую женщину, а сама побежала будить Мещерского. Когда он явился, остававшаяся при ней женщина сказала, что она еще раз простонала и затихла. Мещерский говорит, что нащупал на руке еще несколько ударов пульса. Но сердце уже не билось... Можешь представить себе, какая скорбь заполнила остаток этой ночи. Андрей сказывал мне, что бедняжка сестра его весь первый день была не в силах плакать. И правда, именно для нее-то эта утрата тяжелее всего... Скажи Анне, что как раз накануне этой ночи, по их семейному обычаю, они читали вслух письмо, полученное Лизой от Анны... Милая моя кисанька... Всякий раз, когда я вижу, как смерть наносит очередной свой удар, 1000 верст, разделяющие нас, тяжелым камнем ложатся мне на сердце... Да хранит вас бог.</p>
      <p>Похороны состоятся в понедельник в Александро-Невской лавре. Андрей должен был сегодня уехать обратно в Мануйлово. Я воздерживаюсь от рассуждений... Опять рухнуло и исчезло нечто из мира наших привычек и</p>
      <p>привязанностей...</p>
      <p>Только что мне подали твое письмо. Оно подоспело вовремя. Отвечу на него вслед за этим. Я его прочел.</p>
      <p>Взвесив все, посылаю это письмо в Москву и напишу тебе еще раз к твоему приезду туда.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Петербург. Понедельник. 17 сентября 1851.</p>
      <p>Милая моя кисанька, зачем я не это письмо, оно, счастливое, полетит к вам в Москву! Но там ли ты уже? Я поверю в твое возвращение не раньше, чем узнаю, что ты в Москве... Если ты выехала из Овстуга 1-го, то как раз сегодня, 17-го, ты, самое позднее, должна приехать туда... Мое письмо отправляется сегодня в полдень и может дойти до тебя 19-го, ну 20-го. Застанет ли оно еще тебя? That is the question8.</p>
      <p>Вчера вечером я был во Французском театре; играли четыре новых пьесы. И вот в одном из антрактов злополучному Оттону вздумалось сказать мне, что днем он видел кузину Муравьеву, что она спрашивала обо мне и говорила, будто собирается на другой день навестить меня. Мной сразу же овладевает лихорадка. Я бросаю всё и как безумный мчусь к ней, в уверенности, что она должна сообщить мне нечто страшное... Оказалось, что она собирается ко мне, чтобы известить о предстоящей женитьбе ее младшего сына... Никогда еще не был я в таком нелепом положении и никогда еще так не радовался этому.</p>
      <p>Ты уже знаешь грустную новость о смерти Екатерины Андреевны Карамзиной. Мы схоронили ее неделю тому назад, в понедельник, в Александро-Невской лавре. Ты знаешь это кладбище и потому легко можешь доставить себе печальное удовольствие присутствовать при этом печальном обряде. Когда я вошел в хорошо тебе известную церковь, первое, что бросилось мне в глаза - это бедная Лиза, серьезная и печальная; она раскладывала букеты цветов, лежавшие грудой на крышке гроба. Рядом с нею стояла Аврора Карамзина. Софи с братом пришла, когда обедня уже началась. Едва увидев катафалк, она с рыданием бросилась к нему и вскоре должна была на время выйти из церкви, так душили ее рыданья... Было много народу, всё больше в мундирах, и это последнее собрание карамзинского салона было одним из самых многолюдных. Погода была великолепная, и бедная покойница, всегда столь чутко ценившая очарование погожих дней, должна была бы быть довольна этим днем... Вечером в тот день я навестил Андрея Карамзина, из посторонних там был только Мальцев с племянником. Я побывал у них и на другой день утром, незадолго до их отъезда в деревню. Горе их велико, хоть его и смягчает и как бы господствует над ним благоговейное чувство - возвышенно-набожное у Лизы, набожное и у Софи, но на свой лад. Говорили о подробностях этой столь скорой смерти, совершенно лишенной обычных страхов, тоски и т. д. Вокруг было столько жизни, что смерть почти исчезала, но все же, когда ощущение действительности возвращалось, бедная Лиза снова принималась плакать и рыдать... Софи поручила мне передать тебе следующее: в последнем письме, которое она послала тебе, мать ее очень хотела собственноручно приписать несколько слов, но именно она, Софи, опасаясь ее слабости, воспрепятствовала этому; добрая старушка говорила ей тогда, что знает твою дочернюю любовь к ней и тоже очень любит тебя. Они намереваются прожить в деревне до конца октября, а по возвращении в город поселятся вместе с Мещерскими на Большой Конюшенной, рядом с домом Пущина.</p>
      <p>Во вторник я отправил брата в Берлин, но не пароходом, а в таурогенской почтовой карете. Распрощались мы очень сердечно, как и жили совместно эти пять недель. У меня на сердце стало легко и радостно от того, что я вновь ощутил былое расположение к нему. Когда настало время уезжать, ему, видно, очень хотелось бы остаться провести зиму с нами, и он вполне удовольствовался бы той комнатой, которую я сдал хозяину. Но судьба распорядилась иначе. Что до денежных расчетов, я все записал, и ты увидишь, моя милая кисанька, что он далек от того, чтобы быть пред нами в долгу... что, в конце концов, не так уж утешительно.</p>
      <p>Вчера, в воскресенье, я поехал навестить девочек в Смольный и заранее предвкушал удовольствие торжествовать над Леонтьевой; в своей невероятной глупости она старается подчинить всех правилу, по которому свидания с детьми могут происходить только у нее и в ее присутствии. Все это у нее очень несерьезно и отменяется - знаю - при первом же возражении. Но все это, в соединении с неопределенностью конечного результата, делает положение в конце концов нелепым и невыносимым... Вот тебе от этой глупой женщины письмо, должен признаться, она передала мне его уже с неделю тому назад. Я прочел его: она ни о чем не упоминает... Что до устройства Дмитрия на зиму, то я надеюсь, что к твоему приезду найду для него что-нибудь подходящее.</p>
      <p>Я собирался с нынешней почтой отправить письмо маменьке; тысячу раз целую ей ручки. Передай ей следующее. Письмо Пфёля я передал не Пеликану, а нашему другу Гартману и очень рад этому, ибо чувствую себя отлично от прописанного им режима, т.е. от поясных ванн по утрам, каких-то капель в гомеопатических дозах и т. д... Словом, я чувствую себя почти так хорошо, как только она может того желать. Поклонись от меня Дашеньке с мужем. Оба они были весьма ласковы и снисходительны ко мне во время моего последнего пребывания там, между тем как я, признаюсь, редко бывал любезен. Целую Анну и благодарю ее за письмо, я на него, разумеется, ответил бы, если бы не сомневался, что ответ ее застанет. Целую всех детей, беспокоюсь же за одну тебя.</p>
      <p>Твой бедный старик.</p>
      <p></p>
      <p>Н. В. СУШКОВУ</p>
      <p>Петербург. 27 октября 1851.</p>
      <p>Николай Васильевич, я сердечно умилился при виде вашего писания: в вас поистине избыток христианской любви - неутомимая, неистощимая, всеобъемлющая попечительность... от кедра до исопа, - от братниных поручений до моих стихов-подкидышей - благоговею - и молчу...</p>
      <p>Итак, роковой 52-й год ознаменуется новым раутом. - Он всплывет как розовый листок над этим всемирным водоворотом - в этой мысли есть нечто несказанно трогательное, и я с умилением приношу вам мою лепту...</p>
      <p>Романс из Гете несколько раз переведен был у нас, - но так как эта пьеса из числа тех, которые почти обратились в литературную поговорку, то она навсегда останется пробным камнем для охотников.</p>
      <p>Но, переходя от рифм к поэзии, прошу при случае сказать графине Ростопчиной, что я все еще сетую о том, что не попал к ней прошлым летом в Вороново - и против всякого чаяния чаю ее приезда в Петербург</p>
      <p>Поручение ваше касательно Попова выполню, буде реченный Попов здесь, в чем сомневаюсь. - От князя Вяземского теперь довольно трудно будет добиться стихов - даже и известия о нем весьма скудны и редки. Тоже самое и с братом Николаем Ивановичем. Я только и жду известия об его приезде в Париж, чтобы писать к нему, но в Париже ли он? Напишите. - Дашеньку от всей души обнимаю.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С. Петербург Суббота. 3/15 октября 1853.</p>
      <p>С сегодняшней почтой пишу тебе лишь несколько слов. И знаешь почему? Потому что мне крайне стыдно что хотя я и пишу из Петербурга, но не могу тебе сказать, будем мы воевать или нет. Ах, в какой странной среде я живу! Бьюсь об заклад, что в день Страшного суда в Петербурге найдутся люди, которые станут притворяться, что они об этом и не подозревают. Вот, впрочем, что кажется достоверным: князем Горчаковым только что получено от Турции требование очистить княжества в кратчайший срок. Это было бы, конечно, очень смешно, если бы не являлось началом событий столь важных и столь роковых, что никому из живущих ныне не охватить умом ни значения их, ни размаха... Я вернулся из Царского, куда ездил за новостями, но все, что мне удалось узнать, это - подробности, правда, очень любопытные, о вертящихся и пишущих столах; по-видимому, только одни столы и занимаются текущими событиями, ибо именно стол, отвечая на мой вопрос, написал мне самым красивым своим почерком, что в будущий четверг, то есть 8/20-го этого месяца, появится манифест с объявлением войны. Итак, два важных вопроса должны будут сразу разрешиться самое позднее через пять дней (ибо сегодня 3/15 октября): во-первых, - вопрос о войне, а затем о том, - правду ли говорят столы. Хотелось бы мне прибавить к ним и третий, разрешение коего не перестает занимать меня посреди катастроф и чудес, но когда я спросил у стола насчет тебя, он набросал под моей рукой лишь фестоны и арабески, что меня вовсе не удовлетворило. Льщу себя надеждой, что в течение ближайшей недели я буду лучше осведомлен более обычным, но зато более точным путем - посредством письма, полученного по почте.</p>
      <p>Здесь, - в салонах, разумеется, - беспечность, равнодушие и косность умов феноменальны. Можно сказать, что эти люди так же способны судить о событиях, готовящихся потрясти мир, как мухи на борту трехпалубного корабля могут судить об его качке... К счастью, это только пена, плавающая на поверхности, и так или иначе мы скоро увидим, что таится в глубине.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С.-Петербург. 24 февраля/8 марта 1854.</p>
      <p>Вот уж подлинно, моя милая кисанька, разлука приводит к постоянным недоразумениям. Как можешь ты думать, что я настолько нерассудителен, чтобы, после того как уже восемь долгих месяцев был лишен твоего присутствия, не предпочел обречь себя на отсрочку еще в 5-6 недель скорее, нежели дать тебе пуститься в странствие в самое неблагоприятное время года? Конечно, я могу упрекать себя во многом, но есть упрек, коего я решительно не заслужил: он не приходил на ум даже демону, находящему удовольствие терзать меня в часы грусти и уныния, - это упрек в том, что будто бы я когда-то выразил требования, исполнение которых могло бы повредить твоему здоровью, и не ставил твоей личной безопасности выше всего остального на свете... Итак, позволь думать, что мне по меньшей мере излишне настаивать на отмене твоего путешествия, и ты избавишь меня от томительной тревоги, которую я испытаю, воображая, как ты отправляешься в это отвратительное путешествие по железным дорогам и ледяным гостиницам... Нет, поистине - с моего согласия ты так не поступишь, разве тебе захочется наказать меня за досаду, которую я, быть может, причинил тебе, позволив себе заявить - пожалуй, с чрезмерной горячностью - о той скорби и скуке, какую причиняет мне твое отсутствие. Но так или иначе последние мои письма, полагаю, достаточно изъяснили мою мысль и предотвратили недоразумение. Итак, я решительно не жду твоего возвращения к Пасхе и, не назначая дня твоего отъезда из Мюнхена, безусловно требую от тебя только одного: не предпринимать путешествия, достаточно неприятного и утомительного во всякое время года, ранее первых дней русской весны. Одним словом, я не хочу, чтобы ты пустилась в путь в апреле. Порешив на этом, мы на досуге условимся насчет остального. Помнится, я говорил тебе про Гапсаль; так вот, я попросил графиню Борх, которая тоже собирается туда ехать, разузнать о Гапсале у князя Суворова; он, как тебе известно, генерал-губернатор Прибалтийских провинций и только что назначен командующим военными силами, призванными охранять все побережье. Его окончательное мнение не в пользу Гапсаля, и не потому, чтобы эта скромная местность подвергалась опасности со стороны неприятельского флота, а потому, что все это лето вам, без сомнения, пришлось бы провести в постоянной тревоге... Итак, остается предположение о даче под Москвой, но я жду твоего следующего письма, чтобы переговорить обо всем этом более толково.</p>
      <p>Что касается Тами, то им будет тотчас же уплачено. Я навестил Дмитрия сегодня утром и говорил с госпожой Тами, чтобы успокоить ее относительно взноса нашего долга в самом ближайшем будущем. Здоровье Дмитрия очень хорошо, исключая его глухоты. Он продолжает принимать свой (нрзб.). - Женщине из дома Пикеева заплачено, и я получил обратно вексель, который и уничтожил.</p>
      <p>И однако, кисанька моя, рядом со всеми этими улаженными или почти улаженными вопросами по-прежнему еще остается Восточным вопрос. В глубине души своей я постоянно обсуждаю его с тобой, но как только берусь за перо - ничего не выходит... Слишком много пришлось бы мне писать, и я отступаю перед утомительностью и скукой подобных бесполезных писаний. Одно лишь слово. Ты лучше, чем кто-либо другой, знаешь, что я был одним из первых и из самых первых, видевших приближение и рост этого страшного кризиса, - и теперь, когда он наступил и готовится охватить мир, чтобы перемолоть и преобразовать его, я не могу представить себе, что все это происходит на самом деле и что мы все без исключения не являемся жертвой некой ужасной галлюцинации. Ибо - больше обманывать себя нечего - Россия, по всей вероятности, вступит в схватку с целой Европой. Каким образом это случилось? Каким образом империя, которая в течение 40 лет только и делала, что отрекалась от собственных интересов и предавала их ради пользы и охраны интересов чужих, вдруг оказывается перед лицом огромнейшего заговора? И, однакож, это было неизбежным. Вопреки всему - рассудку, нравственности, выгоде, вопреки даже инстинкту самосохранения, ужасное столкновение должно произойти. И вызвано это столкновение не одним скаредным эгоизмом Англии, не низкой гнусностью Франции, воплотившейся в авантюристе, и даже не немцами, а чем-то более общим и роковым. Это - вечный антагонизм между тем, что, за неимением других выражений, приходится называть: Запад и Восток. - Теперь, если бы Запад был единым, мы, я полагаю, погибли бы. Но их два: Красный и тот, которого он должен поглотить. В течение 40 лет мы оспаривали его у Красного - и вот мы на краю пропасти. И теперь-то именно Красный и спасет нас в свою очередь.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С.-Петербург. 1 0/22 марта 1854.</p>
      <p>Итак, сегодня день, когда ты должна была покинуть Мюнхен, и это я тебя удержал. Да воздаст мне бог за это усилие благоразумия и действовал столь несвойственным моей природе образом. О, моя милая кисанька! Мне нужно сказать тебе так много, что у меня не хватает ни духу, ни желания начинать... Что за глупость - эти письма, когда дело идет о действительно близком сердцу. Уж от одной попытки я испытываю отвратительное ощущение бессилия и раздражения, и надо очень любить тебя, чтобы не послать к черту все это писание...</p>
      <p>Прежде всего несколько слов об общем положении. Это положение таково: через четыре недели мы ожидаем прибытия в Кронштадт наших милых бывших союзников и друзей, англичан и французов, с их четырьмя тысячами артиллерийских орудий и всеми новейшими изобретениями современной филантропии, каковы удушливые бомбы и прочие заманчивые вещи, о которых столь занимательно рассказывается в газетах. Что же касается до нас, то я убеждаюсь в том, что мы в состоянии оказать им достойный их прием и что не одно английское судно выберется из драки жестоко искалеченным или же не выберется вовсе. Им придется пройти пятиверстный путь под огнем наших батарей, стреляющих раскаленными ядрами...</p>
      <p>И, однако, не вполне лишено вероятия, что они прорвутся и что их канонерки проникнут до самой Невы, дабы доставить себе удовлетворение если не взять Петербург, то нанести ему оскорбление. Ну что же, ладно! Пусть они позволят себе эту прихоть, если уж им так этого хочется, а мы посмотрим, будет ли им такая же удача с Петербургом, как их предшественникам - с Москвою.</p>
      <p>Будь уверена, мой добрый друг, что мы приближаемся к одной из тех исторических катастроф, которые запоминаются навеки. Невозможно, чтобы было иначе; невозможно, чтобы приступ бешенства, обуявший целую страну, целый мир, каковым является Англия, не привел к чему-нибудь ужасному. Все это бешенство, и все это лицемерие, и это нелепое хвастовство, и эта бесстыдная ложь... Ах нет, они уж чересчур пересаливают, и господь в своем правосудии даст этим молодцам урок, которого они заслуживают.</p>
      <p>До скорого свидания, кисанька моя милая. В настоящую минуту - сейчас два часа утра - я чувствую, что мой мозг слишком утомлен и нервы слишком расстроены, чтобы продолжать. - Ах, как печально бессилие!</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Москва. Среда. 9 июня 1854.</p>
      <p>Милая моя кисанька, вот мы снова обречены на переписку. Послезавтра, 11-го, исполнится ровно месяц, как ты вернулась ко мне после десяти месяцев разлуки, и вот уже девять дней, как ты опять покинула меня для новой разлуки, которая, чего доброго, продлится еще три месяца с лишком. Ну, так я имею малодушие признаться тебе, что это кажется мне ужасным и возмутительным и что я решительно не согласен примириться с этим положением, как с чем-то само собой разумеющимся и естественным. Нет, решительно нет...</p>
      <p>Я полагаю, что теперь вы уже узнали от Анны все подробности несчастья, постигшего бедную госпожу Аврору и остальных членов семьи. Когда мне передали эту ужасную новость (в клубе, на другой день после вашего отъезда), я был совершенно ошеломлен ею. Это одно из таких подавляющих несчастий, что по отношению к тем, на кого они обрушиваются, испытываешь, кроме душераздирающей жалости, еще какую-то неловкость и смущение, словно сам чем-то виноват в случившейся катастрофе. Здесь проездом из Петербурга был Рябинин; он посетил перед своим отъездом оттуда Софи и Лизу Карамзиных, уже извещенных о своем несчастье. Он рассказывал мне, будто бедная Софи впала в состояние полнейшего идиотизма, без слез, без воли, - она как бы не понимает того, что с нею случилось. Ах, вот кому господь послал непосильное испытание! И все-таки как далеко ее несчастье от той бездны горя, невозместимого и бесповоротного, которая вдруг разверзлась перед бедной госпожой Авророй!</p>
      <p>Вот одна из самых горестных подробностей, сообщенных мне Рябининым. Был понедельник, когда несчастная женщина узнала о смерти своего мужа, а на другой день, во вторник, она получает от него письмо - письмо на нескольких страницах, полное жизни, одушевления, веселости. Это письмо помечено 15 мая, а 16-го он был убит. Вообрази, она имела нечеловеческое мужество, объяснимое только нервным возбуждением, прочесть вслух это письмо всей семье... Последней тенью на этом горестном фоне послужило то обстоятельство, что во всеобщем сожалении, вызванном печальным концом Андрея Карамзина, не все было одним сочувствием и состраданием, но примешалась также и значительная доля осуждения. И, к несчастью, осуждение было обоснованным. Рассказывают, будто государь (говоря о покойном) прямо сказал, что никогда не простит себе, что поторопился произвести его в полковники, - а затем стало известно, что командир корпуса генерал Липранди получил официальный выговор в приказе за то, что доверил столь значительную воинскую часть офицеру, которому еще недоставало необходимого опыта. Грустно, ах, как грустно! - Представить себе только, что испытал этот несчастный А. Карамзин, когда увидел свой отряд погубленным по собственной вине и должен был передать командование младшему чином, убедившись, что ему самому остается лишь пожертвовать жизнью, - и как в эту последнюю минуту, на клочке незнакомой земли, посреди отвратительной толпы, готовой его изрубить, в его памяти пронеслась, как молния, мысль о том существовании, которое от него ускользало: жена, сестры, вся эта жизнь, столь сладостная, столь полная ласки, столь обильная привязанностями и благоденствием. - Бывают, однако, ужасные вещи на этом свете...</p>
      <p>Но сделаем так, как делает жизнь, - перейдем к другому.</p>
      <p>Вот уже несколько дней, как стоит великолепная погода. Что за благодать - лето, и как это решаются без него обходиться... Мне хочется думать, моя милая кисанька, что ты приехала в прошлую субботу и уже более или менее отдохнула. Отвратительная местность, отнявшая тебя у меня, вызывает во мне непреодолимую неприязнь, но раз ты там, я хочу верить, что благодаря летнему времени она несколько приукрасилась, чтобы получить хоть некоторую приятность в твоих глазах. Следственно, я не прочь отправиться туда за тобою, в комнату, освященную твоим присутствием, прошлым и теперешним, к окну, обрамляющему скромный горизонт, на котором так часто покоился твой взгляд. Одним словом, я охотно - на время - примирюсь со всем этим, если только у меня будет уверенность, что в данный момент тебе не слишком там плохо, а главное - и это основное условие - чтобы это отвратительное место рассматривалось лишь как переходная ступень, как временное пристанище, как случайное жилище, - словом, как самое что ни на есть преходящее и мимолетное. - Со своей стороны я утверждаю, что в качестве дачного местопребывания Москва, летняя Москва, - лучшее, что есть в России. Должно быть, в этой местности заключается нечто родственное моей природе.</p>
      <p>По полуночи. Возвращаюсь домой в самом мрачном и тяжелом расположении духа. Ах, зачем тебя нет здесь... Ибо, чувствую, только твое присутствие могло бы его рассеять... Я вернулся от Виельгорских, где имел случай беседовать с сыном Виельгорского, сегодня же приехавшим из Петербурга. Все, что он мне рассказал о положении дел, все, что я вывел из его речей и рассуждений о направлении умов в министерстве, а может быть даже и выше, - вся эта подлость, глупость, низость и нелепость, - все это возмущает душу более, чем способно выразить человеческое слово... Еще раз, зачем ты не здесь!.. Если бы я мог по крайней мере вызвать в своей памяти сколько-нибудь живо твой милый образ, чтобы попробовать успокоиться.</p>
      <p>Знаешь ли ты, что мы накануне какого-то ужасного позора, одного из тех непоправимых и небывало-постыдных актов, которые открывают для народов эру их окончательного упадка, что мы, одним словом, накануне капитуляции? Ты, зная меня, должна понимать, какое важное значение я придаю этим вопросам и какая часть моего существа отождествилась с известными убеждениями и верованиями, - ты одна можешь понять все, что я испытываю при одной мысли о том, что подобное несчастье совершится. Но я чувствую, что все, что я тебе говорю здесь, туманно, отрывочно, бессвязно и передает тебе лишь душевную тревогу, в которой я нахожусь. Я чувствую, наконец, что твое отсутствие тяготеет надо мною как кошмар или как приговор. - Покойной ночи. Я еще напишу тебе до отъезда. Завтра мы едем - Сушковы, Китти и я - за двадцать верст отсюда обедать у Леонида Голицына. Боюсь, что это будет гораздо более утомительно, чем развлекательно. - Но с таким чувством постоянной сердечной тоски можно ли находить какое-либо удовольствие в жизни?</p>
      <p>Береги себя.</p>
      <p></p>
      <p>91</p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С-Петербург Суббота. 19 июня 1854.</p>
      <p>Последняя почта снова доставила тебе лишь надписанный мной конверт, но так как этот конверт заключал письмо твоего брата, мне хочется думать, моя милая кисанька, что он тебя удовлетворил. Поистине, по части писания я должен был бы ограничиться одними надписями на конвертах, ибо это единственное, что я пишу вполне уверенно. Мой бедный рассудок так утомлен, так изнемог от утомления, что твердо помнит только собственные имена... Этому состоянию отупения я обязан, полагаю, тем, что не чувствую себя еще белее страдающим, видя то, что происходит и что произойдет в дальнейшем. Правда, ничто из того, что происходит, не должно меня удивлять, - до такой степени совершающиеся действия точно соответствуют моему давнишнему представлению о действующих лицах. Но когда стоишь лицом к лицу с действительностью, оскорбляющей и сокрушающей все твое нравственное существо, разве достанет силы, чтобы не отвратить порою взора и не одурманить голову иллюзией... Но страшная действительность и не думает о том, видят ее или нет. Ей достаточно того, что она существует... Она есть, она идет, она наступает. И мы еще далеко не коснулись самой сути того положения, какое она нам приготовила.</p>
      <p>Разочарование меньшего значения, но также весьма досадное, - это история с квартирой, мысль о которой нас так приятно обнадеживала. Теперь придется снова приниматься за поиски. Не премину держать тебя в курсе своих поисков и находок, если таковые будут. У меня есть некоторые виды на дом Пущина, который тебе известен, неправда ли? Затем госпожа Ладомирская, которую я на днях встретил на пароходе, возвращаясь из Петергофа, говорила мне об одном доме рядом с ее, где, как она полагает, осенью будут сдаваться хорошенькие квартиры. Знаешь ли ты, что в будущем месяце она ожидает Вяземских и что они остановятся у нее, так как княгиня хочет быть тут, чтобы с б?льшим толком и удобством заняться розыском помещения. Быть может, это был бы случай воспользоваться ее расторопностью также и для нас.</p>
      <p>Я прибыл сюда во вторник, 15-го, и в этот же день Карамзины-Мещерские переехали в Царское Село. Я их еще не видел, но узнал, что бедная Софи Карамзина в жалком состоянии. Катастрофа - смерть брата - только ускорила развитие ее болезни, хотя самый факт этой смерти на время отвлек ее от ее болезненной мнительности. По прошествии первого момента эта мнительность снова обратилась на нее самое, ибо совершенно справедливо, что только здоровая натура способна глубоко чувствовать скорбь. По некоторым признакам опасаются, как бы бедняжка не кончила припадками буйного помешательства. И подумать только, что ей, этому столь кроткому или, вернее, столь слабому и безобидному созданию, угрожает подобная участь! Что за недостойная жестокость, - по крайней мере так кажется, - и трудно постичь глубокий и таинственный смысл, который может тут скрываться!...      Что касается госпожи Авроры, то она в Петергофе с обоими братьями своего мужа и их женами. Ее скорбь, говорят, прекрасна, полна покорности и слез, но, как мне передавали, ее силы слабеют на глазах.</p>
      <p>Третьего дня я ездил в Петергоф навестить Анну. Подъезжая, мы заметили за линией Кронштадта дым неприятельских пароходов. С прошлого понедельника оба флота стоят в виду Кронштадта. До того они занимались лишь тем, что делали измерения и ставили буи. Недавно одно из наших судов, &amp;quot;Владимир&amp;quot;, захватило у них под носом только что поставленный ими буй; за ним погнались и пустили ему вдогонку ядро, которое его не задело. Но этим и ограничилась пока их деятельность. Полагают, что ранее месяца они не предпримут ничего серьезного, так как только через месяц ожидают прибытия своих канонерок. Пока что петербургская публика принимает их, как некое very interesting exhibition9. Здешние извозчики должны поставить толстую свечу за их здравие, так как, начиная с понедельника, образовалась непрерывная процессия посетителей в Ораниенбаум и на близлежащую возвышенность, откуда свободно можно обозревать открывающуюся великолепную панораму, которую они развернули перед нами, невзирая на дальность пути и столько понесенных ими расходов. Намедни императорская фамилия отправилась туда пить чай, подняв в виду их флотов императорский штандарт, чтобы помочь им ориентироваться... Возвращаясь из Петергофа, мы слышали канонаду, продолжавшуюся полчаса и доносившуюся с их стороны. Не знаю, были ли бы они польщены производимым ими впечатлением, но достоверно, что во всем том, что я слышал вокруг себя, не было и тени враждебности, а только мягкая и доброжелательная насмешка, как единственно подходящий ответ этим шутникам дурного тона, которые непременно хотят, чтобы их принимали всерьез. В особенности много смеялись, припоминая известие, появившееся на днях в иностранных газетах, а именно, что в Петербурге смятение, что все население бежало и что 40 тысяч башкиров вызваны защищать столицу. И, однако, когда на петергофском молу, смотря в сторону заходящего солнца, я сказал себе, что там, за этой светящейся мглой, в 15 верстах от дворца русского императора, стоит самый могущественно снаряженный флот, когда-либо появлявшийся на морях, что это весь Запад пришел выказать свое отрицание России и преградить ей путь к будущему, - я глубоко почувствовал, что все меня окружающее, как и я сам, принимает участие в одном из самых торжественных моментов истории мира.</p>
      <p>Князь Горчаков уехал третьего дня в Вену, вестником окончательного решения. Я его видел ночью перед его отъездом; по его словам, вот в чем заключается последнее слово, решительное слово, которое ему поручено передать: войны с Австрией не хотят, но если Австрия нам ее объявит, с ней будут воевать не на жизнь, а на смерть, воевать до полного уничтожения, и при содействии любых средств... Дай бог, чтобы это было так, но я ничему этому не верю... Еще рано...</p>
      <p>Добрый день, милая моя кисанька. Суди по размерам этого письма, люблю ли я тебя. Да хранит тебя бог или провидение, как зеницу своего ока.</p>
      <p></p>
      <p>92</p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Петербург. Пятница. 23 июля 1854.</p>
      <p>Ах, милая моя кисанька... Но нет, не хочу, чтобы ты возненавидела мои письма и пугалась, получая их. Итак, сделаю усилие воли и начну это письмо чем-либо вполне практическим. - Помнишь квартиру в доме Армянской церкви, - третий этаж, немного высоко, окнами на Невский проспект, - ту, что мы с тобой смотрели в первый год нашего пребывания в Петербурге? Она тебе тогда очень понравилась, и ты несколько раз мне потом о ней говорила. Это четырнадцать прекрасных комнат, с паркетными полами. Ну так вот, эта квартира будет свободна к половине сентября и с 1 октября ее можно будет снять. Сам хозяин, старик Лазарев, давнишний друг нашей семьи, пришел мне ее предложить. Она сдается - с дровами, водой и освещением лестницы - за 1400 рублей серебром в год, да 100 рублей лишних за конюшню и сарай. Но так как оный Лазарев прекраснейшее существо на свете и совершенно особенным образом расположен к нам, то я не сомневаюсь, что добьюсь от него значительной сбавки. Если бы ты была здесь, дело было бы слажено в одну минуту и - это буквально - ради твоих прекрасных глаз, ибо к подобного рода обольщениям бедный старик Лазарев очень чувствителен. Но если бы ты была здесь, моя милая кисанька, я не находился бы в том грустном расположении духа, в каком нахожусь сейчас. В твоем последнем письме от 13-14 июля есть одна фраза, вполне невинная, конечно, по мысли, но которая в настоящем положении получила, помимо твоего желания, характер самого горького сарказма. Это там, где ты говоришь по поводу 14-го числа этого месяца - годовщины твоего возвращения в Париж и вечера, проведенного в (н-рзб.),- что старичок в этом году гораздо счастливее и что это тебя утешает. Видишь ли, моя киска... Если бы кому-нибудь, уже восемь дней как умершему, написали поздравительное письмо по случаю его выздоровления, и то неуместность приветствия была бы не более разительной... О, что за мерзкая вещь - разлука, и сколько зла причинили мне разлуки с тобой!.. Сейчас пять часов утра. Если бы в 11 часов я мог очутиться на железной дороге, чтобы ехать к тебе, я почувствовал бы себя воскресшим. Чего только не отдал бы я за то, чтобы оказаться возле тебя и проснуться утром в комнате рядом с твоей. А когда ты рассказываешь о прекрасных днях, которыми ты упиваешься, дыша полной грудью, и которые уходят и не вернутся, быть может, в течение многих лет, когда ты говоришь об Овстуге, прелестном, благоуханном, цветущем, безмятежном и лучезарном, - ах, какие приступы тоски по родине овладевают мною, до какой степени я чувствую себя виновным по отношению к самому себе, по отношению к своему собственному счастью, и с каким нетерпением стремлюсь к тебе... Но, увы, у меня в данную минуту в кармане нет ни копейки и не будет ранее 2 числа будущего месяца, а затем нужно было бы не быть таким разбитым и лишенным воли, каким являюсь я, - немощным и жалким выше всякого выражения... Я мог бы разжалобиться над самим собой, если бы отвращение, которое я сам себе внушаю, не превышало бы чувства жалости. - Я сейчас же напишу моему брату, чтобы поделиться с ним своими намерениями и попросить его облегчить мне их исполнение. Признание его достоинств в твоем последнем письме доставило мне большое удовольствие. Мне кажется, что там, где меня нет, всегда все хорошо обходится и что всюду только я один смущаю, калечу и порчу все.</p>
      <p>Намедни у меня были кое-какие неприятности в министерстве - все из-за этой злосчастной цензуры. Конечно, ничего особенно важного - и, однако же, если бы я не был так нищ, с каким наслаждением я тут же швырнул бы им в лицо содержание, которое они мне выплачивают, и открыто порвал бы с этим скопищем кретинов, которые, наперекор всему и на развалинах мира, рухнувшего под тяжестью их глупости, осуждены жить и умереть в полнейшей безнаказанности своего кретинизма. Что за отродье, великий боже, и вот за какие-то гроши приходится терпеть, чтобы тебя распекали и пробирали подобные типы! Но, чтобы быть вполне искренним, я должен тебе признаться, что эта неслыханная, эта безмерная посредственность вовсе не пугает меня с точки зрения самого дела, как это, естественно, должно было бы быть. Когда видишь, до какой степени эти люди лишены всякой мысли и соображения, а следственно и всякой инициативы, то невозможно приписывать им хотя бы малейшую долю участия в чем бы то ни было и видеть в них нечто большее, нежели пассивные орудия, движимые невидимой рукой.</p>
      <p>Здесь известно, что австрийцы после разных кривляний решились, наконец, ввести свои войска в княжества. Это, по-видимому, должно было бы вызвать конфликт и ускорить развязку. Ну, так я убежден, что ничего этого не будет и что развязка последует совсем с другой стороны, - борьба, которую готовят, не состоится, но катастрофа произойдет, - и в конце концов окажется, что все это вооружение и все эти армии накоплены не для того, чтобы сражаться, но чтобы под ними скорее треснул лед, который их держит. То, что произошло теперь в Испании, - первое предупреждение. Это - начало отлива. Вчера я ездил к Анне в Петергоф. Был день именин ее великой княгини и еще трех великих княгинь. Я пообедал у нее с ее подругой - съел кусок сыра и выпил два стакана посредственного шампанского. Петергоф с его бьющими фонтанами был великолепен и весь полон шума вод, - казалось, будто идет дождь. Острова также очень красивы; много движения, большой съезд и т. д. и т. д. И, однако, ничто из всего этого, несмотря на оказываемый мне всюду прием, несмотря на... несмотря на... ничто не в силах успокоить и разогнать внутренний мрак, тогда как и четверти часа твоего присутствия было бы вполне для этого достаточно... О моя милая киска, то, что я тебе здесь говорю, - не выдумки. И если мне суждено когда-нибудь снова обрести хоть немного спокойствия и душевной ясности, то этим благом я буду обязан одной тебе, ибо ты одна имеешь на это власть и волю. Целую твои милые руки и очень хотел бы сейчас положить их себе на голову. До свидания.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Петербург. 27 июля 1854.</p>
      <p>Шуба нашлась. Господин Комаров не миф. Он своей собственной персоной приходил ко мне объявить о своем приезде и о прибытии шубы, и я без промедления пошлю за ней в Лесной, где квартирует оный г. Комаров. Кстати о квартире, я только что подробно осмотрел ту, которую предназначаю для тебя в доме Армянской церкви. Она, безусловно, очень красивая, очень большая, очень удобная; правда, это немного высоко - счетом 78 ступенек, но, если не ошибаюсь, ты мне, кажется, последний раз говорила, что ничего не имела бы против квартиры, где могла бы парить на известной высоте над докучной толпой, и я думаю, что 78 ступенек окажут тебе в этом услугу, защитив тебя от пошлого люда. Итак, не это обстоятельство представляется мне сомнительным, а самая обширность помещения, которое таково, что вся семья и до своего рассеяния могла бы весьма просторно разместиться в ней, а что же будет теперь, после новых сокращений? Мой бедный рассудок теряется во всех этих недоумениях, и уж, конечно, не я возьму на себя инициативу какого-нибудь решения.</p>
      <p>О моя милая кисанька, мне невыносимо грустно. Никогда не чувствовал я себя таким несчастным - и это посреди всего блеска, всего великолепия неба и летней поры. Я нуждаюсь в твоем присутствии, в одном твоем присутствии. Тогда я снова стану самим собой, овладею собой и опять сделаюсь доступным добрым и мягким влияниям извне. Вот, однако, письмо - письмо твоего брата, доставившее мне большую радость, - прочти его, моя киска, и ты поймешь горестное удовольствие, которое я, читая его, испытал. На меня повеяло от него не только прошлым летом, озерами, горами Швейцарии; нет, дуновение шло из еще большего далека, гораздо большего далека. О моя милая кисанька, ты привела меня в эту страну, тебе надлежит и вывести меня отсюда, и чем скорее, тем лучше. Должен сознаться, я - жалкий человек. Я очень хотел бы услужить твоему брату, написав ему несколько фраз, как бы в ответ на заметку этого добрейшего г. Лоренси, еще более глупого, чем полагается быть французу, но в виду происходящего кризиса мне стало физически невозможно говорить. Я отнюдь не легковерный человек, увы! и с моей стороны было бы глупым притворством стараться скрыть свое глубокое, свое полное уныние. Быть может, не все еще потеряно, но все испорчено, разрушено и надолго посрамлено. Я никогда не обманывался насчет беспримерной посредственности этих людей, но самая эта посредственность меня и ободряла. Я глупо надеялся, что бог, которому я приписывал мои личные предпочтения, не допустит, чтобы эти люди были серьезно подвергнуты испытанию. Он допустил это, и теперь, несмотря на огромное значение вопроса, невозможно присутствовать без отвращения при зрелище, происходящем перед глазами. Это война кретинов с негодяями.</p>
      <p>Если бы, вместо всего этого вздора, я мог написать тебе одни только слова: завтра я еду к тебе, - как бы это меня оживило. Но я впал в такое расслабление мысли и воли, что вопреки снедающей меня тревоге, от которой я хотел бы избавиться во что бы то ни стало, я не в состоянии ничего решить. На днях Анна высказала предположение, что так как о назначении Дарьи продолжают настойчиво говорить, ей, быть может, следовало бы вернуться в Петербург в конце августа. Но что и как тогда будет? Недавно я написал по этому поводу брату в Москву и жду его ответа. Все это ничуть бы меня не волновало, если бы я имел уверенность, твердую уверенность в том, что ты меня переживешь.</p>
      <p>И, однако, вопреки и наперекор тому, что происходит и метется в тайниках наших душ, банальная жизнь, жизнь внешняя идет своим чередом. Намедни Наталия Строганова - муж ее, как тебе известно, военный губернатор Островов - дала нам вечер в том доме, который занимала когда-то г-жа Крюденер; на этом вечере присутствовала великая княгиня Елена Павловна. Вчера очередь была за г-жой Калерджи, устроившей свой прощальный музыкальный вечер. Любопытнее всего был сияющий вид канцлера, так и расцветавшего, так и расплывавшегося от наслаждения, внимая этой музыке. Александр Великий в Вавилоне был не более чувствителен к звукам лиры Тимофея. Так вот, бьюсь об заклад, что среди всего этого общества я изображал из себя фигуру, совершенно сходную со всеми. После сего попробуйте по выражению лиц судить о том, что у людей на сердце.</p>
      <p>Но поговорим лучше о вопросах, которые нас интересуют и действительно нас касаются. Я более чем когда-либо убежден, что ты должна оставить Мари при себе. Нелепо подвергать себя, без явной необходимости, подобному лишению, ибо для тебя оно было бы весьма велико, а я чувствую, что отныне моего присутствия недостаточно для заполнения пробела. Нет, милая моя кисанька, не всегда верно, будто нам следует поступать так, как для нас всего тяжелее, хотя противоположная система еще менее верна Возвращение Дмитрия в темницу господ Тами, конечно, тяжелое испытание для дорогого мальчика, но я рассчитываю на твое присутствие, как на смягчающее средство. Почему ты в своих письмах никогда не рассказываешь мне о Китти? Как ты ее находишь? Но я едва не забыл сказать тебе, что одновременно с твоим письмом получил деньги, присланные тобой, - 300 р. сер., за которые тебя благодарю. Из этих трехсот рублей я взял только двести, ибо в марте месяце занял в конторе Мальцева сто рублей, которые, оказывается, забыл вернуть. Спроси, однако, Василия Кузьмича, не имел ли он случай внести, по моему приказанию, сто рублей серебром в контору Дятьковичей в прошлом марте или апреле. Что касается долга в 700 р., ты можешь быть вполне уверена, что там были бы очень раздосадованы, если бы мы его уплатили. Ах, как все это мне надоело!</p>
      <p>Госпоже Капелло заплачу сегодня же.</p>
      <p>Я только что получил приглашение на обед к великой княгине Елене Павловне.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С-Петербург. Среда. 18 августа 1854.</p>
      <p>Все, исходящее от тебя, моя милая кисанька, освежает меня и благотворно на меня действует; поэтому и твое милое письмо от 10 сего месяца (правда, немного запоздавшее) тотчас пролило бальзам на мою душу. Ах, покоя, покоя, во что бы то ни стало! Все царства мира за каплю покоя. Но, видимо, все окружающее сговорилось его у меня отнять. А тут еще древнее устаревшее пугало - холера - возникает с новой силой, точно она обижена общим, установившимся по отношению к ней равнодушием Что значит это внезапное ее вторжение, вновь охватившее всю Европу? Но, как ты сама понимаешь, меня беспокоит не Европа вообще, а лишь одна ее точка, Москва, где, говорят, болезнь распространяется с невообразимой силой. Вот почему я окончательно решился скорей туда отправиться, чтобы быть там раньше тебя. Итак, я выеду отсюда, как только мне можно будет отлучиться, и хочу надеяться, что это станет осуществимо на будущей неделе, то есть через восемь или десять дней. Очутившись в Москве, я несколько успокоюсь за тебя и увижу, что надо делать... Я не сомневался, что ты дотянешь свое пребывание в Овстуге до половины сентября, и теперь, ввиду этой чертовской холеры, такой довольно поздний срок меня как-то ободряет. До тех пор ее пыл немного утихнет, и кроме того, так как я буду на месте гораздо раньше этого времени, то и увижу, что тебе предписать. А вдруг эта подлая холера вздумает проникнуть к вам! Ведь в этом не было бы ничего удивительного! Как же при этих условиях сохранить хотя бы относительное спокойствие и свободу мысли! Ах, моя милая кисанька, ты никогда не узнаешь, сколько крови испортили мне продолжительные разлуки! Как я завидую твоему брату, который в эту бедственную эпоху может по желанию выбирать себе наиболее подходящий приют, увозя с собою тех, кто ему дороже всего! Но должен признаться, что он более достоин этого счастья, нежели я. Воспоминание о его семейном быте также принадлежит к числу вещей наиболее благоприятно действующих на мое настроение. Я бы уж давно ответил ему, если бы мог на минуту преодолеть невыразимое отвращение, омерзение, смешанное с бешенством, которое вызывает во мне зрелище всего происходящего. О, негодяи! Бывают мгновения, когда я задыхаюсь от своего бессильного ясновидения, как заживо погребенный, который внезапно приходит в себя. Но, к несчастью, мне даже не надо приходить в себя, ибо более пятнадцати лет я постоянно предчувствовал эту страшную катастрофу, - к ней неизбежно должны были привести вся эта глупость и все это недомыслие. И одна лишь чрезмерность катастрофы минутами заставляла меня сомневаться в том, что мы осуждены видеть ее осуществление. Мальтиц совершенно прав, говоря в письме, которое я только что от него получил и тебе пересылаю, что хотелось бы умереть от избытка печали и отвращения. А это еще только начало! На этих днях мы узнали из иностранных газет, стало быть враждебных, об окончательном занятии Аландских островов, вследствие сдачи крепости. Теперь надо читать газеты... Читая их, понимаешь флагеллантов и тот род удовольствия, которое они испытывают, заставляя себя бичевать... Ах, давай поговорим о другом. Ты можешь считать квартиру, о коей шла речь, прочно и крепко за нами. Но все это станет несколько более реальным в моих глазах только тогда, когда ты будешь здесь и сама ее увидишь. А мне кажется, что целые века отделяют меня от этого момента... Ну, что бог даст. Я все еще одной ногой в городе, другой на Островах и останусь в этом неопределенном положении до моего отъезда в Москву.</p>
      <p>Я уж с неделю не видел Анны и не могу отправиться к ней завтра, как предполагал, ибо завтра обедаю у княгини Салтыковой, а вечер проведу у Юсуповой. Но как все это пусто и доставляет мало удовлетворения! На днях у нас был ужасный пожар в части города, смежной с царскосельской железной дорогой. Более ста домов стали добычей пламени; в огне погибли несколько женщин, детей и некоторое количество (нрзб.). Это уж, право, лишняя роскошь в данном положении и совсем не требовалось (нрзб.).       Смирнова, о которой ты мне пишешь, еще не приехала, - по крайней мере я этого не слышал, - а что касается Вяземских, никто из тех, кто мог бы иметь о них известия, ничего о них не знает. Что до письма княгине, оно было отправлено тотчас по получении...</p>
      <p>Предоставляю Анне заботу держать вас в известности относительно возможного назначения Дарьи. Судя по тому, что Анна узнала от Воейковой об одном разговоре по этому поводу, есть основание думать, что дело решено, по крайней мере в принципе, но решение это держат про себя, предполагая огласить его лишь после того, как увидят Дарью по ее возвращении сюда. Вот почему Анна настаивает на желательности этого возвращения до 15 сентября, т.е. до переезда из Петергофа.</p>
      <p>Моя милая кисанька, я, конечно, напишу твоему брату, но все-таки ты и сама расскажи ему обо мне и о моем чрезвычайном желании как можно скорее поехать к нему с тобой куда угодно - хотя бы опять на Риги-Кульм, к вершине которого ты, по-видимому, навсегда почувствовала такое же влечение, как и я, и была столь добра, что отпраздновала годовщину своего пребывания там. То, что ты мне пишешь про бедного Яковлева (какой переход!), так же грустно, как и все прочее. Постарайся уверить его, не слишком упирая на его несчастье, в моем горестном ему сочувствии. Ах, бедный, милый человек, столь безобидный, что сделал он, чтоб заслужить подобную судьбу! И будут еще говорить, что это ему на благо! Что касается моего блага - то это ты, и я хочу, чтобы все это знали.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Москва. Вторник. 30 ноября 1854.</p>
      <p>Благодарю, моя милая кисанька, за твое драгоценное письмо, хотя оно и совсем напрасно прикинулось таким решительным и угрожающим, чтобы придать себе важности. Каждое твое письмо является для меня письмом единственным, и я охотно сказал бы тебе причину, но предпочитаю, чтобы ты сама ее угадала. Но что действительно единственно в своем роде - это статья твоего брата; она единственна и превосходна по своему здравому смыслу, по смелости ума и честности. Несмотря на незначительность моих сношений с канцлером, я решил сообщить ему эту статью и, быть может, сделаю это отсюда и сегодня же. Он весьма оценит ее, так как всегда чрезвычайно одобрял все, что твой брат пишет о событиях дня, ибо, кроме ясности и умеренности, которыми так сильно подкупает канцлера образ мысли твоего брата, он находит в его статьях чувство искренней доброжелательности к России, как раз отвечающее его собственному национальному патриотизму. Правда, со стороны твоего брата эти чувства доброжелательности по отношению к нам имеют нечто более бескорыстное и заслуживающее большей похвалы. Вот, однако, к чему мы пришли! И пройдет время, - пожалуй, много времени, - прежде чем несчастная Россия, - та Россия, какою ее сделали, - осмелится позволить себе более живое сознание своего Я и своего Права, чем может иметь хорошо расположенный к ней иностранец. Что касается большинства публики, здесь происходит совершенно то же, что в Петербурге, что и во всей остальной стране; за исключением нескольких лиц, которые ясно видят, в чем дело, потому что всегда это ясно видели, так называемая публика, т.е. не подлинный народ, а подделка под него, испытывает здесь, как и в других местах, лишь глубокое смущение и разочарование, без малейшего понимания настоящего положения. Понимают, что сбились с пути, ибо завязли. Но где началось уклонение? с каких пор? как вернуться на правильный путь? и где он, каков он, этот правильный путь, - вот, конечно, чего эти люди не в силах угадать. Да иначе и не может быть. Тот род цивилизации, который привили этой несчастной стране, роковым образом привел к двум последствиям: извращению инстинктов и притуплению или уничтожению рассудка. Повторяю, это относится лишь к накипи русского общества, которая мнит себя цивилизованной, к публике, - ибо жизнь народная, жизнь историческая еще не проснулась в массах населения. Она ожидает своего часа, и, когда этот час пробьет, она откликнется на призыв и проявит себя вопреки всему и всем. Пока же для меня ясно, что мы еще на пороге разочарований и унижений всякого рода. Первая ставка проиграна, решительно проиграна, - и, если не свершится чудо, которого мы совсем не заслужили, нам придется пройти под Кавдинскими вилами, стараясь убедить себя в том, что в конце концов этот исход не хуже других, и пытаясь силою навязать это убеждение строптивым.</p>
      <p>Известия, которые ты сообщаешь мне о Гатчине, весьма огорчительны. Увы, увы, что такое человек? Но таково уж свойство великих политических потрясений: они не задерживаются на действительности второстепенной, но очень быстро настигают действительность главную, то есть человека, даже немощного и скорбного.</p>
      <p>Путешествие Китти, кажется, отложено до нового распоряжения, и если оно состоится позже, то, разумеется, не на наш счет. Я озаботился точно установить этот пункт, дабы никто не оставался в неведении.</p>
      <p>Теперь, моя милая кисанька, что сказать тебе про себя? - Что я все еще здесь и предвижу, что мне будет очень трудно уехать отсюда ранее 6-го. Моя мать, несмотря на свою обычную сдержанность, так настойчиво просит меня побыть с нею до этого срока, что у меня не хватает духу ни отказать ей наотрез, ни отделаться какой-нибудь выдумкой. Льщу себя надеждой, что это запоздание - положительно невольное - тебя несколько раздосадует, но не очень (слышишь ли?), не настолько, например, чтобы помешать тебе написать мне второе единственное письмо, на сей раз последнее, обещаю тебе.</p>
      <p>Могу с уверенностью сказать, что я уж давно не видел столько народа, сколько вижу теперь. Меня попросту разрывают на части, но не это, конечно, могло бы меня удержать здесь. Я уж давно пресытился подобного рода удовольствиями. Салон Сушковых - если и не первый в Европе, то уж, конечно, один из самых многолюдных. Это вечная толчея. Он вполне мог бы уступить часть своего избытка нашему.</p>
      <p>Здесь все просят передать тебе приветствия. Мой брат особенно. Я сообщил ему твое письмо.</p>
      <p>Добрый день, моя киска. Посердись на меня немного, но будь совсем здорова. И будь уверена в одном, - а именно, что из нас двоих один всегда и везде оказывается наиболее выбитым из колеи отсутствием другого - и это опять-таки я, я, я. Обнимаю детей и целую твои милые руки.</p>
      <p>С верой евангельского расслабленного надеюсь на второе единственное.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С.-Петербург. Суббота. 21 мая 1855.</p>
      <p>Нет, моя милая кисанька, для меня решительно нет ничего более мучительного, ничего, что глубже противоречило бы моей природе, чем химеры разлуки. Это - ежеминутное разочарование, лишение, досада. Всякий раз ты как бы заставляешь меня подвергаться ампутации. Я никого не виню, никого не упрекаю. Но дело в том, что, за исключением какой-нибудь весьма мучительной болезни, я не могу представить себе состояния хуже того, в какое приводит меня твое отсутствие. И если бы я мог выбирать, то предпочел бы снова, как было недавно, четыре недели пролежать больным на своей кушетке, чем испытывать нынешнее свое настроение. Однако нелепо быть до такой степени зависимым от чего-то, что вне нас, и настолько вне нас, что может даже оказаться отделенным расстоянием в несколько тысяч верст. Да, это нелепо, унизительно и главное неудобно.</p>
      <p>Только третьего дня, 19-го, - больше, чем через две недели после твоего отъезда из Петербурга, - я получил, наконец, первое известие о твоем прибытии в Овстуг. Я не удивляюсь, что тебя там охватило ощущение, будто ты никогда оттуда не уезжала, и что это ощущение оказалось достаточно сильным, чтобы связать настоящую разлуку с разлукой прошлого года, ибо я сам испытываю нечто подобное, несмотря на то, что никогда не видел этих комнат иначе, как наполненными твоим присутствием. Но это потому, что мне сдается, будто с твоего отъезда эти комнаты не имеют прежнего облика, или, скорее, не имеют никакого. Это одни только стены. Вот я и заключился в своей собственной комнате, но даже и она представляется почти такой же (нрзб.), как остальные. Сегодня, однако, все это приобрело несколько менее чуждый вид, чем обычно, благодаря присутствию Дмитрия, который проводит эту ночь дома. Он появился сегодня около двух часов пополудни. Я послал его с Николаем навестить его друга, Костича. Антуанетта гуляла с ним в Летнем саду. Потом он отправился, все в сопровождении своего верного чичероне, обедать в Коломну, у одного из своих приятелей, в обществе г-на и г-жи Тами. Он только что вернулся и уже лег (сейчас около полуночи). Завтра, в воскресенье, я посылаю его в Царское, но просьбе Анны, опять в сопровождении вышеупомянутого Николая, так как я не могу ехать с ним сам, ввиду того, что меня потребовали завтра в час дня для принесения пресловутой присяги, которую я все откладывал до сих пор под разными предлогами. Ах, я готов приносить им всевозможные присяги, но если бы я мог одолжить им немного ума, это было бы гораздо для них полезнее. Все эти дни мы получали только плохие известия. Во-первых, известие о деле под Севастополем, где у нас выбыло из строя 2500 человек и которое все-таки окончилось поражением, так как мы были вынуждены покинуть на следующий день укрепления, которые отстояли накануне ценой такого кровопролития. Потом пришло известие о взятии Керчи, при входе в Азовское море, где оказалось всего семь батальонов для отражения неприятельского корпуса в 20 тысяч человек. Одним словом, несмотря на истинные чудеса храбрости, самопожертвования и т. д., нас постоянно оттесняют, и даже в будущем трудно предвидеть какой-нибудь счастливый оборот. Совсем напротив. По-видимому, то же недомыслие, которое наложило свою печать на наш политический образ действий, оказалось и в нашем военном управлении, да и не могло быть иначе. Подавление мысли было в течение многих лет руководящим принципом правительства. Следствия подобной системы не могли иметь предела или ограничения - ничто не было пощажено, все подверглось этому давлению, всё и все отупели. Теперь потребовалась бы огромная двигательная сила со стороны власти, чтобы исправить это положение дел, и, разумеется, до сих пор она никак не проявилась. Что касается здешних мест, то неприятельский флот вновь появился на горизонте, и паломничество любопытных в Ораниенбаум возобновилось пуще прежнего. На днях было довольно тревожное положение и даже прибыл государь, но все обошлось одним волнением. Я, однако, не удивлюсь, если в скором времени мы узнаем о какой-нибудь серьезной попытке неприятеля, хотя и не в ближайших окрестностях Петербурга, но на каком-либо важном пункте побережья. Несмотря Севастополь.</p>
      <p>Вчера вечером я ездил прощаться с В. Карамзиным, который ночью отправляется в Ямбург. Там была бедная госпожа Аврора, вся в слезах, которой этот отъезд должен был весьма жестоко напомнить другой. Никс Мещерский через несколько дней следует за своим дядей. Антуанетта Блудова, которая благодарит тебя за память, получила хорошие известия о своем брате, находящемся сейчас в Симферополе; однако положение его было более тяжелое, нежели говорили. Что касается его тупоумного отца, то я наконец-то кое-как привел в порядок его работу, и вот записка, в которой он уведомляет меня о ее получении, давая мне понять, что этим дело еще не кончилось. Это глупо до смешного - дальше идти некуда! Алина Козлова шлет тебе тысячу дружеских приветствий. Я еще не знаю результата ее переговоров по поводу (нрзб.), но нисколько не сомневаюсь в успехе. Она уже писала об этом Дарье. Вот записка на твое имя, которую я только что получил от поверенного Вяземских. Госпожа Смирнова последние дни была опять очень больна. Мне сообщили, что, вместо того чтобы ехать в деревню, она решила, провести часть лета в Царском. Так же поступили и некоторые другие, ибо ожидаемые важные события заставили всех отложить свой отъезд в деревню. Короче говоря, мне кажется, что до сих пор уехала одна ты. И правда, пока еще никто не трогался из города, но это благодаря приятной температуре воздуха, установившейся в последнее время и не уступающей ноябрю месяцу. Только два дня, как мы начинаем согреваться. Это атмосферическое обстоятельство немного утешает меня в запоздании коляски, которая будет готова только на этой неделе. А еще - мне хотелось сказать тебе и то и се и это... Ах, что за дурацкий способ разговаривать посредством переписки! Нет, честное слово, это невыносимо.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С.-Петербург. Понедельник. 20 июня 1855.</p>
      <p>Я не постигаю, моя милая кисанька, почему ты жалуешься, как, например, в письме от 12-го, полученном мной третьего дня, что я редко тебе пишу. Мне кажется, что я щедро наделяю тебя этим отвратительным бумагомараньем и что скорее я могу вздыхать о крайней (нрзб.) тех листков, легких и редких, которые мне приходится ожидать целую неделю, чтобы поймать хоть один. Но, по правде сказать, если бы они были столь же многочисленны, как листья в лесу, это меня ничуть не утешило бы. Письменное сообщение между тобой и мной всегда будет представляться мне чем-то омерзительным и противоестественным, и не дай бог, чтобы я когда-либо к нему привык... В конце концов этот способ свидетельствования друг другу о своем существовании является глупой насмешкой и заставляет меня испытывать в точности то ощущение, какое присуще одноруким и прочим калекам, воображающим, что у них болит недостающий им член... Ах, да что об этом говорить... Но дабы внести некоторое разнообразие в монотонность вступительной части моих писем, вот, моя киска, прочти-ка это маленькое добавление, которое известит тебя о великом событии, наконец-то совершившемся, - о возвращении четы Вяземских. Намедни, - это было в прошлую субботу, - вернувшись домой с вечера Одоевских, я нашел записку Соболева, сообщавшего мне сию счастливую новость. Так как на другой день, в воскресенье, я должен был рано утром ехать в Петергоф, то отложил до вечера желаемое свидание, но по возвращении домой вместо свидания нашел лишь эту записку, принесенную Щукой, посланным мной на разведки, так что до сих пор я не могу рассказать тебе в качестве очевидца о милом князе, по словам Щуки имеющем превосходный вид и, конечно, вполне опровергшем зловещие предсказания, коими он заключил, садясь, в коляску, наше прощание: он сказал, отъезжая, что я не увижу его больше или увижу в состоянии хуже смерти. Я очень люблю предвещания несчастья, когда они так блестяще опровергаются. Хорошо хоть что-нибудь урвать у врага, а кроме того, это добрый знак для будущего. Я не знаю еще, где они поселятся. Вчера в Петергофе, где об их приезде было уже известно, Воейкова, у которой я был с Анной, говорила нам, что принц Ольденбургский, дабы продолжить начавшуюся дружбу, предложил им помещение у себя в Петергофе; однако Щука подробно рассказал мне совещание, свидетелем коего он оказался, между княгиней и ее обойщиком относительно того, что следует предпринять в ее вилле в Лесном, куда она рассчитывает переехать собственной персоной в будущую среду. Предоставляю все эти факты на вашу оценку, чтобы вы могли вывести из них те предположения, какие покажутся вам наиболее вероятными. Что бы ни случилось, тебе не трудно будет представить себе среду, введя в нее милейших Блудовых, не менее милейшего Плетнева, Мещерских-Карамзиных и меня, конечно наименее милейшего из всех. Кстати об Антуанетте, она спрашивает про тебя всякий раз, как меня видит, и поручает передать тебе от нее тысячу нежностей. Откуда ты взяла, что отправка &amp;quot;Allgemeine&amp;quot; стоит так дорого? Разве я тебе не писал, что весь абонемент на полгода обходится лишь в 1 р. серебром. Надеюсь, что вы успокоитесь на этом. Посылаю тебе сегодня еще три номера. Последний из этих номеров содержит первое телеграфическое известие об их поражении 6/18 сего месяца под Севастополем. Испытываешь истинное наслаждение, читая в их подлых газетах подробности этого разгрома, которые против их воли пробиваются наружу, сквозь все недоговаривание и вранье. На сей раз столько было пролито крови, что она просачивается сквозь их лукавство и, несмотря на все ухищрения редакции, ничего не удается скрыть. Но еще более поражаешься, наблюдая, как мы здесь поддерживаем их ложь и их утайки пошлым смирением наших бюллетеней и непостижимым старанием преуменьшить потери врага в наших донесениях. Так, например, в последнем бюллетене не решились сказать, что в этом деле они оставили в наших руках тысячу сто человек, из коих четыреста сдались без боя, точно так же, как не посмели сознаться, что по всем собранным сведениям неприятель потерял в общей сложности свыше пятнадцати тысяч человек. А когда этих идиотов спрашивают о причине всей этой сдержанности, они вам говорят, что это для того, чтобы не раздражать общественного мнения. Так, например, на днях бедный Мальцев вообразил, будто ему будет дозволено в какой-то невинной статье для &amp;quot;Journal de St.-Petersbourg&amp;quot; сказать, что англичане ведут пиратскую войну у наших берегов. Представь, канцлер заставил его вычеркнуть это выражение, как слишком оскорбительное. И вот какие люди управляют судьбами России во время одного из самых страшных потрясений, когда-либо возмущавших мир! Нет, право, если только не предположить, что бог на небесах насмехается над человечеством, нельзя не предощутить близкого и неминуемого конца этой ужасной бессмыслицы, ужасной и шутовской вместе, этого заставляющего то смеяться, то скрежетать зубами противоречия между людьми и делом, между тем, что есть и что должно бы быть, - одним словом, невозможно не предощутить переворота, который, как метлой, сметет всю эту ветошь и все это бесчестие. Лет тридцать тому назад барон Штейн, человек наиболее ненавидевший это отродье, встретившись с нашим теперешним канцлером на каком-то конгрессе, писал про него в своих письмах: &amp;quot;Es ist der armseligste Wicht, den ich jemals gesehen habe&amp;quot;10. Все это во всех подробностях находится в биографии Штейна, недавно изданной в Германии.</p>
      <p>Пока у нас все еще, как в видении Иезекииля. Поле усеяно сухими &amp;quot;остями. Оживут ли кости сии? Ты, господи, веси! Но, конечно, для этого потребуется не менее чем дыхание бога, - дыхание бури. Ах, как я хотел бы рассказать тебе все это устно. Моя милая кисанька, любишь ли ты меня еще немножко? Прощай... Иду погрузиться в ванну.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Москва. Пятница. 9 сентября 1855.</p>
      <p>Самое правильное, моя милая кисанька, это дать времени делать свое дело: оно все унесет и все устроит, а потому лучше всего дозволить этому двигателю увлекать себя, оказывая ему как можно меньше противодействия. На это философическое размышление навела меня мысль о моем путешествии, кое-какие подробности которого я хотел было тебе сообщить, но по прошествии недели оказалось, что я не сохранил о нем ни малейшего воспоминания... Однако поистине удивительно, а также весьма унизительно, что восьми дней поверхностных впечатлений было вполне достаточно, чтобы если не изгладить, то по крайней мере ослабить подавляющее и ошеломляющее впечатление севастопольской катастрофы. Я 400 верст ехал вдоль телеграфной нити, но она ничего мне о том не поведала, и только от брата, у которого мы с Катериной по приезде остановились, я узнал эту ужасную новость. Возможно, если бы я написал тебе тотчас же, то сказал бы что-нибудь очень красноречивое и очень захватывающее. Теперь же слишком поздно... К тому же в ту минуту, как я тебе пишу, великолепное утреннее солнце проникает в мою комнату, и я лелею мысль, что в эту же минуту оно тем же светом заливает твой балкон и расстилающийся под ним и перед ним сад, расцвеченный тысячью осенних красок, и всю эту панораму, слишком хорошо знакомую, с которой - хочется думать - ты при первой возможности меланхолически распрощаешься, - как и я вот-вот распрощаюсь с той, что в течение восьми дней предоставляла мне Москва.</p>
      <p>Обитаемый Кремль производит в самом деле необычайное и своеобразное впечатление. При виде всей этой толчеи суетливой жизни, этого движения экипажей, этой толпы, запрудившей дворцовую площадь и одушевленной интересом нынешней минуты, казалось, будто чары рассеялись и жизнь возобновляется после целых веков перерыва; но затем, когда на лестницах или в коридорах доводилось встречать знакомые петербургские лица - Александрину Долгорукую, г-жу Захаржевскую и т. д. и т. д., - сон быстро сменялся действительностью.</p>
      <p>Однако вчера, 8-го, в то время, когда во всех соборах совершалась обедня, я поднялся на первую площадку Ивана Великого, покрытую народом, ожидавшим - не знаю, тщетно или нет - появления государя на большой внешней лестнице или при выходе его из одного из соборов. И тут меня вдруг вновь охватило чувство сна. Мне пригрезилось, что настоящая минута давно миновала, что протекло полвека и более, что начинающаяся теперь великая борьба, пройдя сквозь целый цикл безмерных превратностей, захватив и раздробив в своем изменчивом движении государства и поколения, наконец закончена, что новый мир возник из нее, что будущность народов определилась на многие столетия, что всякая неуверенность исчезла, что суд божий совершился. Великая империя основана... Она начинала свое бесконечное существование там, в краях иных, под солнцем более ярким, ближе к дуновениям юга и Средиземного моря. Новые поколения с совсем иными воззрениями и убеждениями господствовали над миром и, уверенные в достигнутых успехах, едва помнили о тех печалях, о той тоске и темной ограниченности, в которой мы живем теперь. И тогда вся эта сцена в Кремле, при которой я присутствовал, эта толпа, столь мало сознававшая, что должно совершиться в будущем, и теснившаяся, чтобы видеть государя, который так недолго просуществует и жизнь которого так скоро будет подорвана и поглощена при первых же испытаниях великой борьбы, - вся эта картина показалась мне видением прошлого и весьма далекого прошлого, а люди, двигавшиеся вокруг меня, давно исчезнувшими из этого мира... Я вдруг почувствовал себя современником их правнуков.</p>
      <p>И вот именно вследствие этого присущего моему уму свойства охватывать борьбу во всем ее исполинском объеме и развитии, я бываю подчас менее чувствителен к неудачам и бедствиям настоящего момента, хотя временами и удручен печалью и отвращением и, чтобы не совсем потерять бодрости и интереса к жизни, должен вспомнить, что ты где-то около меня... Восточный вопрос, которому суждено пережить наше поколение и который будет трепать и терзать его до конца нашего существования, напоминает мне остроумные слова брата г-жи Смирновой. Когда ею овладевал приступ нетерпения и гнева против мужа, он говорил ей: &amp;quot;Вбей себе хорошенько в голову, что, если ты проживешь до 80 лет с лишним, твой муж переживет тебя ровно на год...&amp;quot;</p>
      <p>Из новостей сообщу тебе одну довольно прискорбную, которая, быть может, тебе еще неизвестна. На днях государь получил извещение, что его тетка, вдовствующая королева, собирается приехать на постоянное жительство в Россию вследствие ссоры с сыном, который из сумасбродства вздумал послать ленту своего высшего ордена Людовику Бонапарту в знак приветствия по случаю падения Севастополя, а императору Всероссийскому, вероятно, в виде утешения. Патриотическое негодование королевы вполне законно; однако ее приезд ожидается не без некоторого опасения.</p>
      <p>Милая моя кисанька, я мог бы написать тебе еще целые тома, но отвратительное перо, движущееся в моих пальцах и оставляющее на бумаге отвратительные письмена, до крайней степени раздражает мои нервы и отнимает всякую свободу мысли, оставляя в сердце большой запас нежности. Но еще больше я любил бы тебя</p>
      <p>воочию. Да хранит тебя бог.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С.-Петербург. Суббота. 17 сентября 1855.</p>
      <p>Милая моя кисанька, итак с прошлого вторника я снова водворился в Петербурге, - ровно через шесть недель после того, как покинул это приятное местопребывание. На этот раз я совершил путешествие в многочисленном обществе знакомых. Кроме княгини Юсуповой, тут были Муравьевы, граф Перовский, бывший министр внутренних дел, со своим племянником графом Алексеем Толстым, голландский посланник г-н Дюбуа, и т. д. и т. д. Это было не так скучно, как путешествие по ту сторону Москвы, однако все-таки весьма утомительно, и я порядком измучился, но не столько по причине неудобств для себя лично, сколько в предвидении того, как потом измучаешься ты. И, однако, чего бы я ни дал, чтобы знать, что ты уже на этой пресловутой железной дороге и первая часть путешествия, полная всяких передряг, которые трудно предусмотреть и преодолеть, осталась для тебя позади.</p>
      <p>Приехав сюда, я нашел квартиру наводненной малярами и мусорщиками, уже окончившими половину работы (твои комнаты уже отделаны) и собирающимися приняться за мою комнату, так что на первые ночи я перенес свое временное ложе в твою спальню.</p>
      <p>В данную минуту мое писание прервано Щукой, который подал мне твое письмо. Поэтому позволь мне на мгновение тебя покинуть, чтобы тебя прочитать...</p>
      <p>Благодарю, моя киска, ты пишешь, как никто другой, и невозможно лучше тебя излагать свои мысли... Твой слог почти столь же выразителен, и выразительность его почти столь же приятна, сколь приятно выражение твоего милого и прелестного лица... Что касается содержания твоего письма, помеченного 11-м, то известия, полученные с тех пор, раскрыли перед тобой все значение севастопольской катастрофы... О да, ты вполне права, - наш ум, наш бедный человеческий ум захлебывается и тонет в потоках крови, по-видимому, - по крайней мере так кажется, - столь бесполезно пролитой... И это ужасное бедствие, вероятно, только исходная точка, первое звено целой цепи еще более страшных бедствий... Я считаю Крым потерянным и армию князя Горчакова поставленной в очень тяжелые условия. Здесь почти все разделяют это мнение - и действительно нельзя обманывать себя относительно огромной опасности положения. Ибо что может быть серьезнее такого положения, когда даже некоторые успехи - в той мере, в какой они возможны - только продлили бы, как это было под Севастополем, агонию защитников и, самое большее, заставили бы противника направить на другое место свой удар, хотя и там не было бы ни малейшей надежды отвести или отразить его. Никогда еще, быть может, не происходило ничего подобного в истории мира: империя, великая, как мир, имеющая так мало средств защиты и лишенная всякой надежды, всяких видов на более благоприятный исход!</p>
      <p>Чтобы получить более ясное понятие о сущности этой борьбы, следует представить себе Россию, обреченную только одной рукой отбиваться от гигантского напора объединившихся Франции и Англии, тогда как другая ее рука сдавлена в тисках Австрии, к которой тотчас примкнет вся Германия, как только нам вздумается высвободить эту руку, чтобы попытаться схватить теснящего нас врага... Для того чтобы создать такое безвыходное положение, нужна была чудовищная тупость этого злосчастного человека, который в течение своего тридцатилетнего царствования, находясь постоянно в самых выгодных условиях, ничем не воспользовался и все упустил, умудрившись завязать борьбу при самых невозможных обстоятельствах. Если бы кто-нибудь, желая войти в дом, сначала заделал бы двери и окна, а затем стал пробивать стену головой, он поступил бы не более безрассудно, чем это сделал два года тому назад незабвенный покойник. Это безрассудство так велико и предполагает такое ослепление, что невозможно видеть в нем заблуждение и помрачение ума одного человека и делать его одного ответственным за подобное безумие. Нет, конечно, его ошибка была лишь роковым последствием совершенно ложного направления, данного задолго до него судьбам России, - и именно потому, что это отклонение началось в столь отдаленном прошлом и теперь так глубоко, я и полагаю, что возвращение на верный путь будет сопряжено с долгими и весьма жестокими испытаниями. Что же касается конечного исхода борьбы в пользу России, то, мне кажется, он сомнителен менее, чем когда-либо.</p>
      <p>Все эти общие соображения не мешают мне глубоко сочувствовать весьма законным тревогам твоего брата, который, конечно, имел право ожидать более удовлетворительного результата от стольких поистине изумительных усилий, упорства и самоотверженности на пользу своей семьи.</p>
      <p>Но вот бумага кончается, а я еще ничего тебе не сказал. Вчера я обедал у Блудовых с Козловой и т. д. Все тебе очень кланяются и очень желают твоего возвращения. Сегодня я послал за Дмитрием, который чувствует себя прекрасно. Сейчас он обедает у Мельниковых, а вечером поедет в сопровождении Палагеи к Анне в Царское, где я рассчитываю встретиться с ним завтра, в воскресенье. Там ожидают сегодня императрицу-мать; государь возвращается 28-го.</p>
      <p>Город в отношении общества еще довольно безлюден. Кое-кто еще на Островах; Вяземские, кажется, еще в Лесном и т. д. и т. д.</p>
      <p>Но как могу я говорить с тобой на расстоянии тысячи верст? Раз и навсегда я требую, чтобы ты вернулась, - слышишь ли?</p>
      <p></p>
      <p>Н. Ф. ЩЕРБИНЕ</p>
      <p>Петербург. Суббота. 21 апреля 1856.</p>
      <p>Милый поэт мой, довершите ваше благодеяние. Вы подарили мне ваши &amp;quot;Ямбы&amp;quot;. Подарите мне ваше живое слово. Приходите сегодня, в шесть часов, обедать с нами. Давно уже, слишком давно, мы лишены беседы вашей - и того, что римский поэт называет splendida bilis11 вашей. Приходите прошу Вас -</p>
      <p>Вам душевно преданный</p>
      <p>Ф. Тютчев.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>С -Петербург. Понедельник. 23 июля 1856.</p>
      <p>Милая моя кисанька, третьего дня в Петергофе, среди празднеств и официальных поздравлений, я получил твое письмо от 16-го с потрясающей вестью о внезапной и жестокой смерти бедного С. Мещерского. Нет, непрочность человеческой жизни - единственная вещь на земле, которую никакие разглагольствования и никакое ораторское красноречие никогда не в силах будут преувеличить. Я вспомнил, что в последний раз видел его с женой на костюмированном балу у великого князя Константина Николаевича, где несколько минут просидел за одним столом с ними, и они, спокойно сидя рядом, и не предчувствовали, какая пропасть готовилась раскрыться между ними, и кто знает, великий боже, может быть, не они одни были так же беззаботны за этим столом! Я по крайней мере могу отдать себе печальную и горькую справедливость в том, что чувство тоски и ужаса уже много лет стало привычным состоянием моей души, - и если этого недостаточно для умилостивления судьбы, то во всяком случае несчастье не застигнет меня врасплох. Ах, уж конечно я не наведу на себя ее ударов избытком спокойной уверенности, и, однако, все эти ужасы, все эти непрекращающиеся беспокойства сводятся для меня к одному страху, к одной заботе. Я подобен человеку, который заранее знает, какой род смерти ему предопределен, и вследствие этого всегда и во всем видит предвестников события, коего должен опасаться. Но нет сомнений в том, что мое постоянное прискорбное умонастроение беспредельно обостряется под влиянием разлуки... Ах, где то сказочное время, когда жилось беспечно, дышалось свободно и люди спокойно ходили по земле, не подозревая, что под ногами уже подложена мина.</p>
      <p>Однако в настоящую минуту даже те ужасные впечатления, о которых ты сообщила в своем письме от 16-го, начали для тебя, вероятно, сглаживаться, так что потрясение, которое они во мне вызвали, покажется тебе до известной степени анахронизмом. Но дело в том, что, несмотря на болезненную живость моего ума, некоторые впечатления настолько соответствуют состоянию моего духа, что, к несчастью, принимают характер навязчивой идеи.</p>
      <p>Приехал ли князь Оболенский? Уехал ли он уже? Увез ли он с собой Софи Мещерскую? А ты, моя милая кисанька, что ты делаешь? На чем ты порешила?</p>
      <p>Слушай, я тебе уж это говорил и повторяю. Я не хочу, чтобы ты подчиняла время своего возвращения другим удобствам, кроме твоих собственных. Я слишком хорошо знаю и понимаю справедливый ужас, который ты испытываешь при мысли о возвращении на зиму в Петербург, и чувствую себя огорченным и униженным возможностью быть включенным в это отвращение, впрочем весьма законное. И так как ты возвращаешься сюда к 12-му или 19-му, ты можешь быть уверена, что я не уеду отсюда, не повидав тебя. Нет уж, конечно, по собственному побуждению я не соглашусь подвергнуть себя лишним случайностям неизвестного. Если ты вернешься 12-го, я уеду в Москву только 19-го; если ты приедешь 19-го, ну тогда я уеду 22-го или 23-го и все-таки попаду к сроку, чтобы сделать там, что мне полагается. Итак, вот что решено: ты поступишь, как захочешь и как тебе удобнее, ничуть не заботясь о том, что может быть приятно другим, начиная с меня. И, однако, моя милая кисанька, признаюсь, что двадцать раз в день я для своего успокоения говорю себе, что свижусь с тобой, быть может, через три, а не через четыре недели. Но прежде всего мне нужны две вещи: чтобы ты вернулась вполне здоровой, а я чтобы был изъят из того чувства отвращения, которое охватит тебя по приезде.</p>
      <p>Почему ты не дала Мари написать мне? Я был очень польщен удовольствием, которое ей доставило мое письмо. Не знаю, возможно, моя обычная лень и помешала бы мне ответить на ее второе послание, но, конечно, оно было бы прочитано с таким же удовольствием, как и первое. При этом позволь мне, моя милая кисанька, повторить тебе то, что я говорил по поводу Мари перед твоим отъездом, т.е. если бы оказалось, - чего не приведи бог, - что ее здоровье внушает тебе хотя бы ничтожные опасения и ты находишь нужным принять предложение, сделанное Ментками, - то повторяю, моя киска, полагайся целиком на меня: отвезу ее к ним я и никто другой.</p>
      <p>Вчера я получил письмо от моей матери, которой отвечу завтра. Бедная старушка очень озабочена тем, чтобы я прилично и достойно сыграл свою роль на коронации, и в виде поощрения старается меня уверить, что этого требует от мена благодарность к царской семье. Все это предвещает мне большую скуку, - но, может быть, когда я тебя увижу, все покажется мне в другом свете.</p>
      <p>Да сохранит и оградит тебя бог, моя милая кисанька.</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Москва. Воскресенье. 9 сентября 1856. В полночь.</p>
      <p>Ах, до чего мне это надоело, боже мой, до чего мне все это надоело, - и как я хотел бы увидеть твое милое лицо, чтобы дать отдых своим глазам и успокоить свою душу!... Я только что вернулся с пресловутого маскарада, который должен был собрать в залах Кремлевского дворца не то пятнадцать, не то двадцать тысяч душ, и, право, мне кажется, что так оно и было. Толпа была огромная. Мы под руку с Китти шли, или, вернее, плелись, в полонезе, и вдруг, благодаря внезапному повороту первых пар, столкнулись с царской четой, что дало повод государю посоветовать Китти не потерять своего отца в толпе, а ему самому даст завтра пищу для рассказа, который очень его позабавит. Что же касается меня, то должен признаться, что все это движение, весь этот блеск, все это величественное зрелище и символическая пышность, под которой вдруг узнаешь столь знакомые лица, оставшиеся так откровенно, так смиренно самими собой, все это представляется мне сном, - так это живо и в то же время бессвязно и не похоже на действительность. Вот, например, старуха Разумовская и старуха Тизенгаузен (я называю их, потому что они последние, с кем я говорил) и рядом с ними князья Мингрельские, Татарские, Имеретинские, самые подлинные, с их великолепными одеяниями и торжественными лицами, имеющие за собой кровавое прошлое, - и даже, как сегодня вечером, например, два живых и настоящих китайца, - а в двухстах шагах от этих залитых светом зал, переполненных столь современной толпой, там, под сводами - гробницы Ивана III и Ивана IV.</p>
      <p>Если можно было бы предположить, что шум и отблеск того, что происходит в Кремле, достиг до них, как бы эти мертвецы должны были изумиться! Иван IV и старуха Разумовская! Как похоже на сон то, что мы называем действительностью! Но уже не сон, милая моя кисанька, то, что от всего этого я устал и ощущаю огромную потребность с тобой свидеться, и, если бы не моя бедная, старая мать, так настойчиво требующая, чтобы я задержался здесь возможно дольше, я уехал бы не позже завтрашнего дня. И, однако, в глубине души я твердо решил отложить свой отъезд самое большее на 8 или 10 дней. Я уступлю ей еще эту неделю и появлюсь у тебя в середине следующей, т.е. около 20-го или 21-го сего месяца. К этому времени царская семья покинет Москву. Императрица-мать отбывает уже послезавтра в более теплые края. Великая княгиня Мария Николаевна, говорят, уезжает в Крым - и не без причины. Великая княгиня Елена Павловна отправляется на год за границу, так же, как супруга великого князя Константина Николаевича, и т. д. Но что за пустяки я тебе здесь рассказываю! А вот что заинтересует тебя больше. Намедни, на первом большом придворном балу я очутился за ужином около незнакомого генерала, который вдруг обращается ко мне с вопросом, как поживает его милый Дима и помогли ли ему ванны Аренсбурга. Этими словами он себя назвал. Мой собеседник, как ты догадываешься, был генерал Мельников, умный человек. Недавно мне довелось сделать другое знакомство, имеющее отношение до тебя. Это - молодой Актон, сын леди Грэнвилль. Он в самом деле молодой человек, очень тонкого воспитания и обращения и точь-в-точь такой, каким ты его описала, о чем я и не преминул ему сказать. Я встретил его на вечере у г-на Бахметьева, который непременно хотел, чтобы я с ним познакомился, и должен сказать, что этот вечер, где из иностранцев был только он один, произвел на меня самое грустное впечатление, - до того я был поражен контрастом между природным аристократизмом этого молодого человека и вульгарностью, также прирожденной, всего, что его окружало. К этому еще прибавилось, благодаря множеству подробностей, которые он сообщил мне о Мюнхене, живейшее воспоминание обо всем этом прошлом, как будто тысячелетней давности. Одним словом, я почувствовал, что сердце у меня сжалось от самой настоящей тоски по былом. О милая моя кисанька, - лишь бы ты была жива и мне осталась... Леди Грэнвилль я встретил на балу у князя Голицына, но едва успел обменяться с ней несколькими словами. А что до бала, - который был очень хорош в своем роде, хотя кое в чем так же старомоден, как и сам амфитрион, - то ты от души посмеялась бы над отчаянием, написанным на лице его племянника, милейшего князя Михаила Голицына, в котором было оскорблено его природное чувство элегантности и стремление к фешенебельной роскоши. Так, например, жалуясь мне на странное соображение, каким руководствовался его дядя в своем выборе, или,</p>
      <p>вернее, отсутствии выбора, приглашенных, он не мог прийти в себя от его причудливой фантазии пригласить на бал пятнадцать врачей московского факультета.</p>
      <p>Может быть, мне следовало бы описать тебе вчерашний народный праздник, но я на нем не был и хорошо сделал, ибо, как я и предчувствовал, этот якобы народный праздник был так же безобразно устроен, как и нелепо задуман. Это была раздача всевозможной еды, подпорченной дождем, который поливал ее в течение двух дней, и этим угощали двести тысяч человек, топтавшихся в грязи и всяких отбросах! А теперь, без перехода, несколько слов о несчастном Оттоне, который все еще здесь, каждый день обедает у Сушковых и положительно близок к сумасшествию, так как находится уже в той стадии лихорадочной говорливости, неистощимой, безудержной, в какой мы его уже однажды видели. Вот малый, который причинит нам немало хлопот.</p>
      <p>Моя шуба нашлась, но я еще не брал ее с почты.</p>
      <p>Милая моя киска, брось плохие шутки и напиши мне немедленно... Покойной ночи. Два часа утра. Целую тебя тысячу раз и иду спать. Да хранит тебя бог. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ</p>
      <p>Петербург. Вторник. 9 июля 1857.</p>
      <p>Вот, князь, два стихотворения Мея, про которые я вам говорил на днях и которые показались мне достаточно замечательными, чтобы сообщить их вам. То, которое озаглавлено &amp;quot;Вихорь&amp;quot;, основывается, как сказал мне автор, на одном народном поверье, которого я не знал и которое вам, быть может, тоже неизвестно, но оно, несомненно, отличается самой яркой и самой оригинальной фантастичностью. Есть еще три или четыре пьесы - в том же роде, как, например, &amp;quot;Домовой&amp;quot;, образующие как бы законченный цикл русской народной демонологии.</p>
      <p>Кстати о Мее: я сообщил ему сделанное вами на его счет замечание, и он просил меня представить вам его оправдание, подкрепленное моим свидетельством. И действительно я могу по совести подтвердить, что здоровье его в плачевном состоянии.</p>
      <p>Конечно, я не премину явиться на ваш любезный зов 12 июля.</p>
      <p>Тысяча почтительных приветствий.</p>
      <p>Ф. Тютчев</p>
      <p></p>
      <p>А. Д. БЛУДОВОЙ</p>
      <p>Петербург. Суббота. 28 сентября 1857.</p>
      <p>Возвращаю вам ваш дневник, дорогая графиня. Если бы я не опасался пышных слов, то сказал бы вам, что прочел его не только с восхищением и интересом, но с благоговейным умилением, и это не было бы преувеличением... Да, конечно, если бы дух, которым проникнуты эти несколько листков, мог каким-либо чудом переселиться во всех нас, сделаться душой власти, администрации, высших классов, - одним словом, всей официальной России, - тогда, быть может, нам и удалось бы спастись, то есть Святая Русь смогла бы осуществить преобразования, ставшие неизбежными, не проходя через все испытания, столь ею заслуженные.</p>
      <p>В истории человеческих обществ существует роковой закон, который почти никогда не изменял себе. Великие кризисы, великие кары наступают обычно не тогда, когда беззаконие доведено до предела, когда оно царствует и управляет во всеоружии силы и бесстыдства. Нет, взрыв разражается по большей части при первой робкой попытке возврата к добру, при первом искреннем, быть может, но неуверенном и несмелом поползновении к необходимому исправлению. Тогда-то Людовики шестнадцатые и расплачиваются за Людовиков пятнадцатых и Людовиков четырнадцатых.</p>
      <p>По всей вероятности, то же самое постигнет и нас в том страшном кризисе, который - немного раньше или немного позже, но неминуемо - мы должны будем пережить. С моей точки зрения, все будущее задуманной реформы сводится к одному вопросу: стоит ли власть, призванная ее осуществить, - власть, которая вследствие этой реформы сделается как бы верховным посредником между двумя классами, взаимоотношение коих ей надлежит упорядочить, - стоит ли она выше двух классов в нравственном отношении? И здесь - поймите меня правильно - я говорю не о нравственности ее представителей, более или менее подначальных, и не о нравственности ее внешних органов, составляющих ее руки и ноги... Я говорю о самой власти во всей сокровенности ее убеждений, ее нравственного и религиозного credo12, одним словом - во всей сокровенности ее совести. Отвечает ли власть в России всем этим требованиям? Какую веру она исповедует и какому правилу следует? Только намеренно закрывая глаза на очевидность, дорогая графиня, можно не замечать того, что власть в России - такая, какою ее образовало ее собственное прошедшее своим полным разрывом со страной и ее историческим прошлым, что эта власть не признает и не допускает иного права, кроме своего, что это право - не в обиду будь сказано официальной формуле - исходит не от бога, а от материальной силы самой власти, и что эта сила узаконена в ее глазах уверенностью в превосходстве своей весьма спорной просвещенности. Переберите одного за другим всех наших государственных и правительственных деятелей, прислушайтесь к их словам, вникните в самую суть их убеждений, и вы найдете, за одним или двумя исключениями, что у всех, даже у лучших, по-видимому, нет иного credo, кроме того, о котором я только что сказал... Одним словом, власть в России на деле безбожна, ибо неминуемо становишься безбожным, если не признаешь существования живого непреложного закона, стоящего выше нашего мнимого права, которое по большей части есть не что иное, как скрытый произвол. В особенности грустно и безнадежно в настоящем положении то, что у нас все общество - я говорю об обществе привилегированном и официальном - благодаря направлению, усвоенному им в течение нескольких поколений, не имеет и не может иметь другого катехизиса, кроме катехизиса самой власти.</p>
      <p>Вот почему мне кажется неизбежным, что в продолжение первого времени по крайней мере, - а долго ли они продлятся, эти первые времена, господь ведает, - истинное значение задуманной реформы сведется к тому, что произвол в действительности более деспотический, ибо он будет облечен во внешние формы законности, заменит собою произвол отвратительный, конечно, но гораздо более простодушный и, в конце концов, быть может, менее растлевающий... И вот почему, графиня, слово ваших крестьян есть, может быть, последний крик всей исторической России: мы не хотим быть казенными.</p>
      <p>И тем не менее никто лучше меня не сознает того, что мы пройдем через эту фазу, - мы обязаны через нее пройти, чтобы понести в пути все наказания, столь нами заслуженные.</p>
      <p>Целую ваши ручки, такие честные, и еще раз благодарю вас за удовольствие, доставленное мне чтением вашего дневника.</p>
      <p>Ф. Тютчев</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Петербург. Четверг, 5 июня 1858.</p>
      <p>Вчера - наконец-то, наконец-то! - я имел грустное удовлетворение вновь увидеть на твоем письме, - на двух твоих письмах, прибывших, по обыкновению, одновременно - эту ненавистную помету: Овстуг; они пришли ровно через восемнадцать дней после вашего отъезда в это прелестное место, о котором, благодаря тому, что ты там, я вынужден проявлять заботливость - нежную, но совершенно противоречивую, ибо она содержит в себе по меньшей мере столько же ненависти, сколько любви... А в нынешнем году к этому присоединилось и нечто иное, - а именно весьма реальное беспокойство. Я не воображаю себе, будто под вас подложена мина, но вполне очевидно, что теперь мы уже не стоим на прежней твердой и неколебимой почве и что в одно прекрасное утро можно проснуться на оторванной от берега льдине... И подумать только, что там, в этом затерянном краю, я подвергаю тебя подобным случайностям, тебя, которая, если бы все шло своим разумным течением, и за тысячу верст не должна бы к нему приближаться, - тогда как сам в это время глупо и подло живу здесь, в величайшей и полнейшей безопасности. Ах, все это мне поделом и еще более укрепляет меня в чувствах, которым я предаюсь... Тишина, господствующая в стране, ничуть меня не успокаивает; но не потому, чтобы я считал ее неискренней, а потому, что она основана на очевидном недоразумении, на безграничном доверии народа к власти, на его вере в ее... к нему доброжелательность и благонамеренность. Когда же приходится видеть то, что делается, или, вернее, не делается здесь, - всю эту слабость и непоследовательность, эту вопиющую недостаточность мер ввиду абсолютно реальных затруднений, - невозможно при наличии такой явной нерадивости правительства, столь противоречащей данному положению, невозможно, говорю я, не поддаться самым серьезным опасениям. Ибо не только никто не знает здесь, что происходит в комитетах и до чего доведена начатая работа, но никто как будто и не интересуется этим. Об этом деле говорят так мало, как если бы оно было решено и подписано лет двадцать назад; однако очевидно, что ни к одной реформе еще не приступлено всерьез и все вопросы поставлены, как status quo13.</p>
      <p>Но я негодую на себя, моя милая кисанька, негодую, что распространился перед тобою на общие темы в то время, когда ты находишься за тысячу верст от меня и лично и непосредственно подвергаешься всем случайностям нынешнего положения вещей; еще раз - я сознаю себя достойным полного презрения. Мой брат все еще здесь и по-прежнему в ожидании общего собрания акционеров, которое должно состояться через неделю; так вот, мой брат совсем не способен, как по свойству своего ума, так и по складу своего характера, применяться к современным обстоятельствам и не может ни перенести их неопределенности, ни понять их важности... Тотчас по возвращении в Москву он поедет к вам в деревню, а оттуда не замедлит отправиться за границу - не без некоторых угрызений совести и колебаний. Наконец-то мне удалось пристроить его в клубе, где он проводит половину дня в известном кругу, сходном с тем, к какому он привык. На днях (это было в прошлое воскресенье) мы поехали обедать к Анне, которую застали более чем когда-либо раздраженной от усталости в этот день именно потому, что это было воскресенье, о чем я не подумал. Но после первого неприятного момента все обошлось довольно прилично. На другой день, в понедельник, я обедал у князя Щербатова, попечителя университета, в обществе господ Хрущева и Валуева. Разумеется, за этим обедом только и говорилось, что о печати, о цензуре, о нахальной глупости одних, о малодушии других, о неспособности всех и т. д.; все это было уже тысячу раз сказано, все это тысячу раз верно, и все-таки ни к чему не ведет. Щербатов окончательно подал в отставку и настаивает на ней. В прошлый вторник (то есть третьего дня) я обедал в Лесном у Вяземских в обществе г-на Павлова, очень известного московского литератора, но которого ты, кажется, не знаешь. Это человек большого ума и таланта, тот самый, который по настоянию своей жены, не менее известной, чем он, был когда-то арестован графом Закревским и временно выслан в Пермь. Он здесь по делам. Несмотря на свой ум, он чувствует себя призванным основать политико-литературный журнал, который, разумеется, будет ученее и гораздо выше всех уже существующих. Так как он встретил сочувствие и посильную поддержку лишь во мне одном, то и уцепился за меня со ссей энергией отчаяния, что могло бы надоесть всякому, менее меня ищущему общества и нуждающемуся в нем, особенно в обществе такого умного человека, как он. Вчера мы с ним вместе обедали у Баратынских, уже водворившихся в своей новой и очень красивой квартире на Михайловской площади. Накануне госпожа Баратынская, навестив перед тем моего приятеля Делянова, который сейчас болен, сама приезжала звать меня. Но незадолго до обеда приглашение великой княгини Екатерины Михайловны похитило ее у нас, что, впрочем, не помешало обеду быть очень вкусным и довольно оживленным. Я узнал также, что Хомяков и Тургенев сейчас находятся здесь. Но, боже мой, что тут интересного для тебя! Ах, какая глупая вещь - письмо!</p>
      <p>Тами, которого я встретил намедни в министерстве иностранных дел, сказал мне, что Дима благополучно выдержал свой второй экзамен и будет теперь же сдавать третий. Я обещал ему заехать за ними в коляске на будущей неделе, чтобы прокатить их на Острова, что, по-видимому, доставило добрейшему Тами большее удовольствие, чем эта прогулка того заслуживает. Как ты смешна, моя милая кисанька, со своим мнимым долгом в 201 рубль. Ты мне должна только 60, слышишь ли, только шестьдесят, которые мне не понадобятся раньше двух или трех месяцев. Но вот бумага кончается. Ах, до чего ото глупая вещь - письмо! Целую вас всех, но тебя тысячу раз особенно.</p>
      <p>P. S. Замечаю, что я не то чтобы забыл, но, вернее.; упустил сообщить тебе тысячу важных эпистолярных вещей. Но это потому, что, когда я пишу, я никогда не говорю ни того, что хотел бы, ни так, как хотел бы, - вот это-то и внушает мне безмерное отвращение к писанию. Итак, оставив тебя в моем последнем письме под впечатлением известия, что на следующий день я буду фигурировать в качестве дежурного камергера в программе праздника, я вижу, что в этом письме ни слова не сказал тебе о совершившемся событии... Ну, теперь слишком поздно исправлять это упущение, и ты ничего не узнаешь. Однако это было очень красиво и очень торжественно, но, к сожалению, и очень продолжительно. Вызванные к 9 часам утра в Зимний дворец, в одиннадцать часов мы находились еще на большом дворе, рассаженные по каретам в ожидании минуты выезда. Площадь - вся покрытая войсками, так же, как крыши - зрителями; барабаны, бьющие поход; великолепное солнце и невыразимое смешение музыки всех полков, начинавшей играть национальный гимн по мере того, как государь объезжал ряды. Я находился в предпоследней карете процессии, золоченой по всем швам, запряженной шестью лошадьми и сопровождаемой придворными лакеями. Передо мной сидели два болвана, вероятно старше меня, ибо они помешались в глубине кареты. Один из них - господин Зубов, женатый на кузине госпожи Эйлер. Я чувствовал себя смешным, а еще более скучающим. Около часу освящение кончилось. Крестный ход - я добровольно принял в нем участие, следуя вне рядов подле Александры Долгорукой, которая особенно была хороша в этот день, - крестный ход вернулся в собор. Тут-то я, почувствовав себя разбитым от усталости, изнуренным от голода, да еще убедившись в том, что мое дальнейшее присутствие совершенно излишне (а впереди еще была поистине ужасающая перспектива только что начавшейся обедни - архиерейской обедни, а за ней панихиды по пяти государям, основателям и создателям собора: Петре I, Екатерине II, Павле, Александре I и Николае, и не менее торжественного и длинного молебна за царствующего императора), - тут-то я, повторяю, под влиянием всех этих настоятельных и непреодолимых причин, сделал то, что так свойственно моей природе - я сбежал... и, одинокий и великолепный, шел по улицам, ослепленным моим блеском, чтобы кратчайшим путем добраться до своей комнаты, своего, халата и завтрака, в котором я ощущал крайнюю потребность. Но успокойся, все обошлось прекрасно и закончилось без меня, и никто даже и не заметил того, что меня нет на месте. А. М. ГОРЧАКОВУ</p>
      <p>Петер6ург. Вторник. 21 апреля 1859.</p>
      <p>Князь, хочу просить вас об одном одолжении и, чтобы не отнимать у вас времени, прямо скажу вам, в чем дело: это - курьерская экспедиция в Берлин в течение первой половины будущего месяца. Если бы случайно у вас оказались, князь, какие-нибудь бумаги или какие-либо инструкции в Мюнхен, я был бы счастлив взять на себя их доставку, так как после Берлина мне бы хотелось поехать на несколько дней в Мюнхен... А теперь, князь, позвольте мне еще раз сказать вам, и из самой глубины моего сердца: да поможет вам бог, - ибо более, чем когда-либо, вы - человек необходимый, человек незаменимый для страны. Ах, дал бы бог, чтобы это был лишь пустой комплимент, а я, кажется, достаточно вас знаю, князь, чтобы быть уверенным в том. что вы вполне разделяете горечь, которую испытываю я, утверждая это перед лицом настоящего положения, довольно-таки серьезного уже в данный момент и которое с минуты на минуту может невероятно ухудшиться.</p>
      <p>Но не опасности создавшегося положения сами по себе пугают меня за вас и за нас. Вы обретете в самом себе достаточно находчивости и энергии, чтобы противустать надвигающемуся кризису. Но что действительно тревожно, что плачевно выше всякого выражения, это - глубокое нравственное растление среды, которая окружает у нас правительство и которая неизбежно тяготеет также над вами, над вашими лучшими побуждениями.</p>
      <p>Я, право, не знаю, стояло ли когда-нибудь во главе; какого бы то ни было общества что-либо столь же посредственное в отношении души, характера и ума, как то, что стоит во главе нашего. Все, что я примечаю, все, что я слышу вокруг себя, внушает мне как бы предчувствие Невероятной подлости, которая пока еще назревает и, чтобы осмелеть, ждет новых осложнений, но- которая в данный момент не преминет разразиться открыто... И союз с Австрией еще раз сделается формулой для всех этих устремлений... Следует заметить, что в настоящее время союз с Австрией или какой бы то ни было постыдный полувозврат к этому союзу не имеет более определенного и особенного смысла и значения, но сделался как бы credo всех этих подлостей и посредственностей, как бы лозунгом и условным знаком всего антинационального по эгоизму или происхождению...</p>
      <p>И вот эти-то люди являются вашими естественными врагами... Они не простят вам разрушения системы, которая представляла как бы родственные узы для всех этих умов, как бы политическое обиталище всех этих убеждений. Это - эмигранты, которые хотели бы вернуться к себе на родину, а вы им препятствуете... Я знаю, князь, что до сих пор вы пользовались сочувственной поддержкой государя, и надо надеяться, что она не изменит вам и впредь... Это имеет огромное значение... но все-таки этого недостаточно... Перед лицом создавшегося положения и ввиду того, во что оно может превратиться, сам государь по вопросам внешней политики не менее вас нуждается в более твердой точке опоры, в национальном сознании, в достаточно просвещенном национальном мнении, а тут, как нарочно, неумелость или взаимные предубеждения позволили накопиться недоразумениям между печатью и правительством... Все это, я знаю, было сказано и пересказано сотню раз; в силу беспрестанных повторений сделалось нелепой, тошнотворной пошлостью, и тем не менее в данных условиях эти общие места, более чем когда-либо, приобретают острую злободневность...</p>
      <p>Одним словом, князь, для вас, так же, как и для самого государя, нет против среды, осаждающей и более или менее угнетающей вас обоих, нет, говорю я, другой точки опоры, другого средства противодействия, как во мнении извне, в великом мнении - в выражении общественного сознания... Но для этого нужно разрешить ему высказаться и даже вызывать его на это...</p>
      <p>Система, которую представляете вы, всегда будет иметь врагами тех, кто является врагами печати. Как же печати не стать вашей союзницей?..</p>
      <p>Я еду, князь, на три или на четыре дня в Москву. Я увижу кое-кого из этих господ... Что хотите, чтобы я им передал?</p>
      <p>Ф. Тютчев</p>
      <p></p>
      <p>Э. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Москва. Понедельник. 27 апреля 1859.</p>
      <p>Ну, моя милая кисанька, получила ли ты мою телеграфическую депешу, вызванную моим желудочным заболеванием? Пока что мне кажется, будто прошел целый век с тех пор, как я тебя покинул, и если бы это зависело только от меня, я тотчас, не откладывая на завтра, уехал бы к тебе - до того меня подгоняет уверенность в несомненности шестого числа будущего месяца и неуверенность в моем собственном отъезде. Льщу себя надеждой, что письмо, которое я рассчитываю наверняка получить сегодня же, - сегодня же получить, прольет какой-нибудь свет на этот последний вопрос. Полагаясь на письма Дарьи, которые, думаю, достаточно подробно изложили наше предыдущее времяпрепровождение, я расскажу тебе только о состоявшемся третьего дня у Сушковых полурауте из лиц частью мне знакомых, частью неизвестных и завершившемся ужином, а также и о вчерашнем публичном заседании некоего литературного общества, только что воскресшего после более чем тридцатилетнего перерыва, - общества, к которому, помнится, я, увы, когда-то принадлежал в качестве члена-сотрудника. На этот раз я совершил невероятный подвиг, так как был вполне готов к часу дня, дабы присутствовать на этом заседании с многочисленной публикой (даже дамами), но, должен признаться, более многочисленной, чем нарядной. Мне пришлось занять место действительного члена за длинным столом, покрытым красным сукном, где я и восседал, подобно другим, в кротком величии, под благожелательными взглядами общего любопытства. Председатель Хомяков на сей раз был во фраке и, скорчившись на своем кресле, представлял самую забавную из когда-либо виденных мною фигур председателей. Он открыл заседание чтением весьма остроумной речи, написанной прекрасным языком, на вечную тему о значении Москвы и Петербурга. Затем читали письмо приятеля моего Павлова, все трепещущее злободневностью и которому очень рукоплескали, затем стихи об Италии и т. д. Я сидел между Шевыревым и Погодиным. Все имеете взятое носило отпечаток безмятежной торжественности, слегка умерявшейся чуть приметным оттенком смешного. Женская половина слушателей в целом показалась мне некрасивой, но преисполненной сочувствия и интереса к заседанию, на коем она присутствовала. Положительно Москва архилитературный город, где все эти писатели и читатели принимаются, как нечто весьма серьезное, и где, само собой разумеется, господствует и управляет кружок, - я имею в виду литературный кружок, самый невыносимый из всех. Я был бы не в состоянии жить здесь, в этой среде, столь мнящей о себе и чуждой всем отголоскам извне. Так, например, я не уверен, чтобы ребяческий интерес к вчерашнему заседанию не преобладал в мыслях здешней публики над интересом к грозным событиям, готовящимся за рубежом. Сегодня я обедаю с Сушковым у друга моего Павлова, где будет редактор &amp;quot;Русского вестника&amp;quot;. Вчера, на заседании, я видел Ал. Карамзина, который очень настаивал на том, чтобы я навестил его жену, живущую, увы, в Замоскворечье. У меня набралась тысяча подобных поездок, которые я, быть может, и попытался бы осуществить, если бы не невероятное нагромождение на улицах булыжников и камней, которые положительно мешают движению. Я ничего не сказал тебе из того, что хотел сказать, но я жду твоего письма. От души целую мою дорогую Мари. А тебя, моя милая кисанька?</p>
      <p></p>
      <p>В. А. ЧЕРКАССКОМУ</p>
      <p>Петербург. Вторник. 5 мая 1859.</p>
      <p>Полагая, князь, что ваша законодательная деятельность оставляет вам достаточно свободного времени для того, чтобы принять приглашение на обед в Царское, моя дочь Анна просила меня узнать у вас, не согласитесь ли вы приехать к ней отобедать в четверг, послезавтра?</p>
      <p>Из-за сборов в предстоящую мне поездку за границу я не смог до сих пор вас повидать, поэтому мне будет вдвойне приятно, если эти мои переговоры окажутся успешными.</p>
      <p>С глубочайшим почтением Ф. Тютчев</p>
      <p></p>
      <p>Е. Ф. ТЮТЧЕВОЙ</p>
      <p>Петербург. Конец ноября 1859.</p>
      <p>Спасибо, моя милая дочь, за твое сердечное внимание. Как было бы мне приятно, моя добрая и дорогая Китти, поблагодарить тебя за более удовлетворительные вести о твоем здоровье! Ах, твое злосчастное здоровье составляет не меньшую из моих забот, и я предупреждаю тебя, что решительно не согласен разделять чересчур героическую покорность, с которой ты принимаешь свое теперешнее состояние, как нечто окончательное. Нет, конечно, так не должно быть и нельзя в твоем возрасте считать себя обязанной уступать поле битвы болезни.</p>
      <p>Ах, моя милая дочь, конечно, много добрых фей явилось одарить тебя при твоем рождении, но вслед за ними какая-то старая колдунья - все та же - постаралась испортить их лучшие дары. Эта злая фея была, по-видимому, старой девой!</p>
      <p>В настоящую минуту мы здесь прямо закружились в балах. Мы танцуем, хотя и не на вулкане, но очень похоже, что на болоте, которое может в конце концов поглотить нас. Будущее, конечно, не радужно и не успокоительно, в какую сторону ни посмотри. - А когда мы увидим нашу милую Дарью? Тысячу дружеских приветствий дяде и тетке и тысячу нежностей тебе.</p>
      <p></p>
    </section>
  </body>
</FictionBook>